– А жизнь не дороже обойдется? – поинтересовалась я, пряча тарры в мешочек на поясе, на ощупь нашаривая в лежащей рядом дорожной сумке коробочку с мазью, подаренной дудочником, и аккуратно закатывая штанину. Колено при ходьбе уже почти не болело, отек спал еще утром, а вот синяк от Виковой трости оказался шикарным – сочным, густо-сиреневым, отзывающимся болезненными уколами на малейшее прикосновение. На него я и принялась аккуратно накладывать мазь, от которой вначале слегка припекало больное место, а потом по всему колену расплылась приятная прохлада. – Огонь отпугнет наиболее слабых, тех, кто посильнее, он только привлечет.
– Так на каждой телеге же оберег орденскими служителями вырезан. И борта холодным железом обиты, – возразила торговка. Спицы застучали быстрее, белесый шерстяной клубок дважды провернулся на полу, подпрыгнул и перекатился ближе ко мне.
– Что-то не слишком Весию помогли те обереги…
Какое-то время мы ехали молча. Ховрина отсчитывала петли, беззвучно шевеля губами, Настасья, оказавшаяся дальней родственницей бойкой торговки, штопала прожженную в нескольких местах женскую накидку – похоже, что вчера в лагере переполох все-таки был немалый, вот на расстеленную одежку и смахнули несколько угольков. Я машинально перебирала тарры и маялась бездельем – никакой «женской» работой я заняться не могла, а на коня Искра меня больше не брал, поскольку его, как «орденского служителя», позвали в самое начало каравана – высматривать беду и проверять безопасность дороги перед неторопливо едущими телегами.
Скучно, тоскливо. Степь, раскинувшаяся по обе стороны от дороги, угнетала своим однообразием – если раньше, у реки, это были луга, поросшие высокой травой вперемешку с яркими цветочными венчиками, то сейчас это было сплошное зеленое озеро. Солнце с каждой минутой палило все жарче, ветерок, приятно обдувающий лицо с раннего утра, как-то незаметно ослабел, а потом и вовсе пропал – вот тогда-то и раздался высокий, звонкий звук рога. Одна долгая нота, затем короткая пауза – и еще один гудок, отрывистый и низкий.
– Поселение впереди, – с облегчением выдохнула Ховрина, пряча недовязанный чулок со спицами в дорожный мешок. – Рановато что-то, обычно мы к Пшеничной Заломе только под самый закат приезжали, да и то если налегке. С таким длинным хвостом, как сейчас, мы еще день ехать должны были бы.
– Может, новую деревеньку поставили? – предположила я, нетерпеливо ерзая на месте и провожая взглядом охранителя, скачущего в хвост каравана, чтобы предупредить об остановке. – Долго, что ли, степняцкие шатры поставить?
– Да не шатры там. – Настасья поднялась во весь рост, ловко удерживая равновесие в трясущейся на неровной дороге телеге. Левую руку приложила козырьком ко лбу, правую отставила чуть в сторону. – Деревня как деревня. Домики с крышами, и даже забор хороший есть.
По крепкому, загорелому запястью Настасьи скатился узкий железный браслет, блеснул отполированным узором-узелком на солнце и остановился у основания ладони. Непростой браслет, заговоренный – вон едва заметно сияют зеленью прозрачные бусины, оттеняя золотистую кожу. Впрочем, мало кто в караване обходится без оберегов. У каждого второго крест или ладанка на шее болтается, кто-то украдкой перебирает каменные четки, а кто-то нет-нет да и достанет из кармана старую славенскую монету с дырочкой посередине, посмотрит на нее, подышит на тусклое серебро, аккуратно потрет о рукав или штанину и спрячет обратно. Вообще удивительно, сколько можно заметить, когда люди вокруг считают тебя слепой: любопытные или подозрительные взгляды, жесты, вроде как отводящие беду, личные амулеты. Смешно мне становилось, когда люди на вечерней стоянке в какой-то момент начинали думать, что я не только слепая, но еще и глухая, поэтому начинали делиться сплетнями и домыслами, то и дело показывая в мою сторону и рассказывая байки о «зрячих» одну страшнее другой.
