А снилось Бориске, что летит он на ладном кауром жеребчике, и сам такой же ладный – красный боец Борис Багров. Летит вдогонку беляцкой тачанке! Захлебывается в истошном лае пулемет, но не боится Бориска свинцового прута. Не отлита еще та белая пуля! И вот уже настигает врагов, отточенную шашку потянул из ножен…
Вдруг всадник поперек дороги на белом коне! Ладный, плечистый, веселый, в кубанке набекрень, а из-под нее русый чуб вьется. Насмешливо зыркнул всадник на Бориску, засмеялся зло:
– Не туда, паря, скачешь! Надо в обгон, наперерез! За мной!
И полетели кони, как на крыльях! Легко и свободно перемахивают кусты и кочки, овражки, ручьи… Вдруг – болото открылось!
Осадил Бориска коня, а всадник рядом поводья натянул:
– Никак кишка тонка! Вперед!
И махнул Бориска вперед, только краем глаза увидел, что советчик следом не спешит. «Чего это он?» – только и успел подумать Бориска, как ухнул вместе со своим каурым жеребчиком в трясину!
Захрапел конь, все глубже и глубже его в трясину тянет, а вместе с ним и Бориску! Заржал верный жеребчик, жалобно и протяжно, забился в цепкой тине! Бориска прочь было рванулся, да ноги в стременах запутались! Черная жижа уже конскую спину заливает – нет спасения в этой зловещей топи! Отчаянно завертел головой жеребчик, тряхнул последний раз гривою…
А Бориска из последних сил к берегу обернулся. И увидел всадника на белом коне. Застыл он неподвижно, лицо кривится, то ли в усмешке, то ли в оскале злобном. А Бориска уже на лице липкие лапы болотные чует, вздохнуть нет сил…
– Да-а, паренек… – покачал головою дряхлый Евлампий. – Сновиденье твое вещее… Это, мил человек, прямой тебе указ Господен: заведет тебя новая власть в такую топь-трясину, что и не выскребышься! Вот ноне ты хде? Как раз в болотине и есть – законопачен в острог, и конца-краю твоему томлению не видать! М-да-с…
– А он, дурень, за нее, энту власть, бился изо всей мочи! – хохотнул, теребя спутанную бороденку, бельмастый Коська Баталов. – Бился ты, паря, с беляками за комиссарские животы, а в твой шрапнели натолкали да еще и в энти палаты спровадили! – Коська со злобной тоской обвел глазами камеру. – Погодь, погодь, ищо на тебя все и навесят – чево ты сам наделал и чево другие!
– Ты мое фронтовое не трожь! – вскочил Бориска. – И комиссаров в вашей буржуйской Чите не видать! Зажирели недобитки, все себе возвернули из прежней жизни!
– Разорались, едрена матрена! Сами, оглоеды, не спят и другим не дают, растуды твою в качель! – заругался проснувшийся от криков сосед Багрова по нарам. – Послухаешь, так сплошны политические в камеру набилися! «Буржуи!..», «комиссары!..» Один хрен! Все они в Дэвээрии одной ватагой! Гамузом на народ навалилися – и сосут, сосут! Ишь – на антомобилях раскатывают да заседанья заседают! Буфер устроили…
– А Россию-матушку по частям растыркивают, – с благостным сокрушением вымолвил Евлампий, то ли утверждая, то ли жалея. – Хунхузов напустили полным-полно, теперя оне торговлю развели почище нас, да вкругорядь поселения-то огороды устраивают…
– Но ниче!.. Мы еще покажем этим узкоглазым! – крикнул с дальних нар заросший неопрятной бородой Гришка Михайлов, попавший в тюрьму еще летом, за грабежи крестьян на трактах. Сидел в камере со своим подельником – хмурым и дерганым крымским татарином Абдулкой Хобсовым, который из-за черно-сивой щетины, несмотря на частое бритье, казался намного старше своих тридцати шести лет.
– Резат, пилят, сабак! – горячо поддержал кореша жуткий Абдул.
На этом обсуждение текущего момента прервалось появлением надзирателей с утренней перекличкой и раздачей завтрака.
А после в приоткрытую дверь камеры ступил толстомордый надзиратель и стал выкрикивать по тетрадке:
– Багров Борис Константинович! Михайлов Григорий Иванович! Хобсов Абдул Сариб-Гирей, тьфу ты черт, язык сломаешь, пока выговоришь! Все здесь? Так! С вещами на выход!
Поочередно, все трое, как и еще десятка полтора арестантов из других камер, предстали перед комиссией по разгрузке тюрьмы.
Потом, часа два спустя, худой, с ярким чахоточным румянцем на щеках человек в темно-синей гимнастерке выписал в канцелярии Багрову справку.
– Чего же ты молчал, парень?! Чай, не немой, мог бы и к начальнику тюрьмы попроситься для беседы! В общем, разобрались по твоему вопросу. Вышел на тебя наговор, но ты, Багров, в этом сам виноват – нужного выбора в дружках-приятелях нет! Хотя, прямо тебе скажу, если бы не разгрузка тюрьмы, еще неизвестно, сколько бы ты тут парился. Э-эх, парень, парень! Руки есть, ноги есть, голова дадена – чего же на кривую дорожку тянет? Неужто другого заделья отыскать не можешь! Ладно, ступай… И вот что, Багров, сразу отправляйся для постановки на учет в уголовном розыске, а мы туда про тебя сообщим…
– Давай-давай, пошевеливайся! – подгонял Бориску через решетки-двери невысокий надзиратель, топорща прокуренные, загибающиеся кверху усики. – Ишь, уже и на свободу не торопимся! Ну, молодежь!
Лязгнул последний замок, яркий солнечный свет на мгновение ослепил.
