Протянул Бориске, тот с жадностью схватил, вгрызся в хлеб, а потом отхватил крепкими желтыми зубами шмат колбасы вместе со шкуркой, давясь, стал жевать, шумно втягивая воздух раздутыми ноздрями.
Из лавки вышли.
Мигом улетели в голодное брюхо хлеб и колбаса.
Рыгнув, Бориска посмотрел на Костю с благодарностью.
Потом они пошли от базара по Коротковской в сторону первой Читы.
– А я, Костя, помню, каким ты был ловким и отчаянным! И конь у тебя шельмец был, лихо через ограду перемахивал! Огневое времечко было, правда же, Костя?
Тот вдруг остановился. Негромко, но внушительно проговорил, строго взглянув на Багрова:
– Времечко, пацан, и сейчас не менее… Ты, это, Костей меня не зови. Для тебя я – Никифор. А на улице – товарищ Поставский Аркадий Васильевич. Запомнил? Аркадий Васильевич! Понял?
– Ты чо? – опешил Бориска.
– А то, что не кончились еще дела боевые. Надо так, – многозначительно сказал Костя-Никифор. – Али не видишь, что деется в Довольно Веселой Республике? Не всех буржуев добили…
– Тут ты, Костя, в точку! И я говорю – жируют сволочи! У одного сегодня табачку спросил, так он, гад…
– Соображаешь, – не дослушав, кивнул Костя. – Эта сволочь добром свои богатства не отдаст. Но ничево, – он тихонько засмеялся, от чего и у Бориски на душе отлегло, – повоюем… Так, пацан?
Багров расплылся в улыбке.
– А я тебя сразу признал, Кос… Никифор то есть! А фамилию ты тоже напрочь спрятал или Ленковым Никифором обзыва…
– Фамилию вовсе забудь! – резко оборвал Костя-Никифор. – Откуси язык, ботало коровье!
– Уже откусил! Могила! – перекрестился Бориска.
– Вот и браво тады… Ладно… Пойдем со мной, устрою тебя на постой. А там поглядим…
– Чаю бы выпить, согреться… Озяб я напрочь!
Ленков удивленно посмотрел на Багрова, покачал головой и оглушительно захохотал, приседая и хлопая себя по обтянутым шинельным сукном бедрам.
– Но ты, паря!.. Но даешь!.. Силен, насчет картошки дров поджарить!
Бориске на мгновение стало неловко. Но он тут же принял независимый вид и насупился.
– Ладно, не суропься! – весело бросил Ленков, продолжая похохатывать. – Пошли, кишка острожная! Ну чо ты букой зыришь?! Понимаю, понимаю, что на цугундере кишки подвело… Пошли! Дерябнем чаю с калачами в одном милом местечке.
Он ткнул Бориску кулаком в бок, и они пошли прочь от лавки. Ладный военный и одетый в лохмотья низкорослый паренек, старающийся шагать со своим спутником в ногу. Обносившийся пацан тараторил без умолку, а молодой военный молча кивал головой, зорко стреляя глазами по сторонам.
На углу Костя свернул с Коротковской на Благовещенскую, поднимающуюся вверх, к новому базару. Чуток не дойдя до базара, завернули на Сунгарийскую к крепким дверям под аляпистой вывеской «Харчевня».
Костя-Никифор хлопнул Бориску по плечу, толкнул в двери, за которыми щербатые ступени уводили вниз.
В этой харчевне, которую обитатели нового базара чаще упрощенно называли харчовкой, а темный люд – «лисьей норой», хозяйствовал грузный здоровенный мужик по прозвищу Филька-Медведь. Когда, впоследствии, Бориска увидит Филиппа Цупко, то поразится схожести двух Филек – Кабана и Медведя, Цупко и Притупова.
Сейчас Филипп Притупов косолапо, пригнувши вечно лохматую, с густой проседью голову, шествовал по просторному полутемному залу к столу в углу, где посетители готовили расчет.
Обедали у Фили-Медведя в основном крестьяне, приезжающие на базар из окрестных деревень, мелкие торговцы, реже – посетители торговых рядов. Вся публика – тихая, незлобивая, из тех, кого устраивали невысокие цены за простую еду: щи, кашу, густо заваренный чай с молоком, большие китайские пельмени, сваренные на пару, ядреную хрустящую кислую капусту и такие же крепкие и пузатые, бочковые огурцы, сочащиеся рассолом, – главную приманку для базарной пьяни.
Здесь, за штофом китайской хани, били по рукам торговцы, заключая сделки на мелкий оптовый торг, селяне обмозговывали вложение вырученных от торговли деньжат в нужные городские товары.
Харчевня не пустовала, поэтому ее избрали для своих встреч и различные сомнительные типы, промышлявшие в базарной круговерти мошенничеством, кражами, наводками на грабежи, сбытом ворованного. При удаче шпанистые субчики договаривались здесь с мерзкими толстыми бабищами насчет гулящих девочек, сторговывали адресок морфинилки или курильни опия, а чаще – шинкарки, торгующей дешевой ханкой или маньчжурским спиртом.
«Никифор» и Бориска прошли через зал, наполненный жующей и гомонящей публикой, шагнули под тяжелый полог.
Филя-Медведь поспешил следом.
В маленькой комнатке Костя развалился, не раздеваясь, на диване, кивнул Бориске на стул.
Тот сел, тут же принявшись расшнуровывать буквально примерзшие к ногам ботинки, освобождая оледеневшие ступни от холодных и грязных портянок, – терпеть уже не мог.
– Ну ты даешь! – засмеялся Костя-Никифор. – В харчовку пришли, не в баню!
– Мочи нет, отморозил, должно быть…
– Оно и понятно, – пнул Костя Борискин ботинок, поднял глаза на Филю-Медведя. – Надо парню обувку заменить, нет у тебя чего?
– Валенки тока…
