«Спасибо, Джули, что открыла правду… перед смертью… моей смертью». Мысли горчили, но кто сказал, что признавать эту самую правду, выходящую за пределы нашего понимания, легко.
Фарион проснулась от слов, спокойно и проникновенно сказанных её бывшим любовником так, как будто он был рядом.
«Спасибо, Джули, что открыла правду… перед смертью… моей смертью».
Девушка вскочила с кровати, включила свет, часы на тумбочке показывали три ночи. За окном тьма, та самая, что окружала её довольно долгое время. А в голове продолжала звучать фраза, повторяясь и повторяясь, как будто её записали на магнитофон и прокручивали для брюнетки, заставляя принять и поверить.
Джули прошептала, вытирая слёзы:
— Макс, прости меня, если можешь… пожалуйста, прости.
О сне можно забыть, осталось кофе и ловушка из мыслей.
«Всё так хреново, становится трудно расставлять приоритеты: в какую тайну и боль погрузиться раньше. Но ясно одно — Моран находится в центре всего происходящего, а, может, он и есть центр всего…»
Мысли плавно вернулись в больничную палату. Судя по обстановке, подразделение ликвидатора обладало солидными финансами: новая обитель Сеймы напоминала пентхаус со всеми удобствами, ничто не выдавало принадлежности помещения, кроме неподвижной женщины в кресле качалке.
У Джули не было опыта общения с пациентами психиатрических клиник, но заочно девушка относилась к подобным больным с пониманием: во-первых, это может случиться с каждым, никто не застрахован от боли, способной изменить восприятие реальности, а во-вторых, такого рода боль не могла оставить брюнетку равнодушной в любом своём проявлении.
Как трудно видеть того, с кем хоть немного общался, в состоянии полного безразличия к внешнему миру. Фарион не знала, что делать, как себя вести, что говорить. Оставалось только отключить разум и плыть по волнам интуиции.
Джули взяла стул, поставила рядом с креслом Сеймы, присела рядом. Они долго молчали вдвоём, смотря на голые деревья за окном. Изредка Фарион бросала взгляды на сидящую рядом женщину, находящуюся где-то очень далеко. Сейма напоминала каменное изваяние, даже дыхание было настолько слабым, что с трудом угадывалось по едва уловимому движению груди под пушистым свитером. А её глаза… слёзы покатились по щекам Джули, они обжигали лицо брюнетки, подчёркивая собственное бессилие. И внезапно Фарион заговорила спокойным, тихим голосом. Она рассказывала о прошедшем дне, убирая детали работы, оставляя лишь незначительные мелочи, из которых состоит жизнь. Она говорила о погоде, о новостях в Москве, России и мире, она говорила о недавнем посещении зоопарка, о Софии, о туфлях и магазинах, о фильмах и обстановке на Ближнем Востоке. Она говорила обо всём, не в силах остановиться. Казалось, стоит сделать паузу и хрупкий мостик, выстраиваемый шестым чувством, исчезнет, как пыль, сметённая жестокой реальностью. Почему она поступила именно так, Джули не понимала, она просто знала — так нужно, и это было единственным, что девушка могла сделать в данной ситуации…
Селеста постепенно возвращалась в цивилизованный мир, учась жить с осознанием упущенного шанса, с осознанием того, что могла, но не сделала. Её утро начиналось с воспоминаний о словах Ливона о любви к другой, и вечер заканчивался этими же воспоминаниями. Кто была эта другая? Не имело значения.
К тому же, разлад в стае не давал расслабиться. Пантере пришлось приложить немалые усилия, чтобы привести временно свободных кошек в соответствие своим нормам и правилам. Конечно, не обошлось без клочьев вырванной шерсти, смертельных обид, слёз, истерик, интриг и прочих гадостей, присущих власти. Но спустя неделю предводительница пантер отрапортовала Ливону, что в её стае всё вошло в обычное русло.
А вот со стаей пум нужно было что-то делать, причём быстро. Проведя ночь в тревожных размышлениях, Ливон принял трудное решение, не посоветовавшись ни с кем из вожаков. Их ответ лев знал заранее. В такие минуты бремя главы практически всех кошек Иного мира становилось невыносимым: он сделает это, не учитывая мнения друзей. И вновь обиды, отсутствие доверия, и вновь всё начинать сначала. Хотя после случившегося вожаки отдалились от льва, они понимали его, смирившись с его решением, но что-то сломалось в отношениях между друзьями, войнами и соратниками. Это чувствовалась в разговорах, жестах, поступках.
И на фоне таких отношений пумы начинали отдаляться от остальных, впервые за многие годы разрушая целостность семейства кошачьих. Арон довольно потирал руки, не в состоянии скрыть радость от начинающей распадаться стаи, занимающей одну из главных силовых позиций Иного мира.
Первые лучи утреннего солнца коснулись белой простыни. Так и не сомкнув глаз, Ливон поднялся с постели, отправился в душ. Холодные струи воды бодрили тело, но, к сожалению, обычная вода не в силах что-либо изменить в душе, зато в голове становилось яснее. Поймав сей маленький позитив и стараясь держаться за него, лев сварил кофе, приготовил тосты и вновь погрузился в неприятные размышления.
