Отпевание в церкви, дорогой гроб, необычная музыка, красивые, многообещающие слова, клятвы о мести и обещания жене содержать пожизненно её и детей, как я уже неоднократно писал и повторяю в третий раз (ибо это было фоном, на который накладывалась вся основная жизнь, и пусть станет фоном для каждого, читающего эту книгу, чтобы проще понять происходящее): во всё это верилось и, частично, подтверждалось. По крайней мере, до моего откровенного разговора в конце 1994 года с Андреем Пылёвым перед принятием мною решения об устранении Гриши, я свято верил (и это совпадало с моим мировоззрением, сформированном в годы обучения и службы) в то, что находили и мстили, таким образом предупреждая «межклановые войны», а соответственно, и свои потери. Иногда это было так, но чаще, увы, были просто личные амбиции «Северного» — очень злопамятного и мстительного человека. «Иваныч» до такого не опускался, он и сам лично с любого спросить мог и никого не боялся. Но такой бизнес, манеры и средства его ведения были присущи тому времени. Он мог спустить обиду, простить, если извинялись, но не уступить или отдать своё. Раз сказав «нет» или «наше», уже не повторялся, а рубил с плеча, поэтому часто приходилось слышать: «Да если даже след этого человека в этом вопросе есть, то мы из уважения уступаем».
Было и по-другому и по-другому заканчивалось, как скажем с «Птицей» и его «Птицинскими» при перестрелке у театра Советской армии и Музея вооруженных сил в 1994 году. Я не присутствовал, но во всех красках и подробностях знаю со слов нескольких участников, повествовавших мне об этом в разное время. Сейчас уже и не вспомню причин тех событий, только на «стрелу», среди прочих, ездили О. Пылёв, Гусятинский, Бачурин, Любимов. «Культик» единственный ехал, зная, как она закончится, народу же просто сказали быть готовыми, впрочем, почти как всегда — по-серьёзному. Каждый приехал во всеоружии. Расставились, окружив место встречи и пути возможного отхода, периодически созванивались друг с другом или переговаривались по радиосвязи, что допускали крайне редко, опасаясь «прощупывания эфира». О действиях договорились заранее, хотя каждый и так знал, что делать в крайнем случае, но, странно, не о ведении самих переговоров. Подъехал Ананьевский («Культик»), поздоровался с тем, кто был открыт и поблизости, направился к идущим по лестнице оппонентам, тех было не более десяти — меньше нашего. Ничто не предвещало быстрой и грустной развязки, хотя «более удачного» места для нее найти было сложно — отходов море: два парка, две станции метро не более чем в километре, много трасс и дорог, общественных центров культуры, спорта и так далее. Место всем знакомое, а для нас вообще, родное. «Пыли» и Гриша постоянно собирали своих подчиненных на стадионе «Слава», а Селезнёвская улица была не только местом дислокации, но и районом, где они выросли и впервые увидели свет.
Всё произошло крайне быстро, протягивая и пожимая руку «Птице», Сергей «Культик», левой рукою вынул небольшой «ствол», как потом оказалось, мой подарок, и без тени сомнения, приставляя его ко лбу очередного «авторитета», спустил курок. Через секунду атмосфера пятачка, расположенного недалеко от памятника А.В. Суворову, разрезалась сухими хлопками выстрелов, ранящих и добивающих и, по-моему, даже не успевших дать отпор и не сопротивляющихся, чем-то перешедших дорогу тогдашнему «королю» преступного мира, так и не ставшему «вором в законе» — «Сильвестру». «Птица» лежал навзничь, холодеющий и ничего уже не представляющий. Взгляд, вперившийся в небо, смотрел на приближающуюся тьму, а душа отлетала, то ли пока еще ничего не поняв и сожалея о неудаче, то ли виня себя и свои действия, из-за которых души ещё троих соратников покидали вместе с ней мир земной. А может быть, в такие мгновения душу перестает интересовать происходящее в этом мире, а только предстоящие мытарства, «страшный суд» и приговор, ждущий каждого из нас, после которого лишь два выхода — на лестницу вверх, к свету, или вниз, к мразотной тьме?
