Сенька Шалый переводил взгляд с одного лица на другое. И нельзя сказать, что ему было страшно, потому что страшно уже было раньше. А сейчас было — ужасно. И потому, что был упоительный южный день, когда надо бы гулять в обнимку с теплой ласковой девушкой, есть вишни, сливы, абрикосы и ранние персики, пить холодное пиво, встречаться с друзьями. И потому, что люди, которые неспешно доставали из карманов пиджаков и штанов оружие, готовились его, Сеньку, убить.
Один из них вынул из-за пазухи трофейный кинжал с гравировкой на клинке «Все для Германии», неторопливо разрезал стягивавшие Сенькины руки веревки. На запястьях остались красные рубцы. Шалый непроизвольно потер их руками и так же непроизвольно вскрикнул — бандит слегка уколол его острием кинжала в живот.
— Бежи, — скрипнул бандит, пряча кинжал и извлекая из глубокого, обшитого внутри кожей кармана «вальтер».
— Пацаны, — дрожащим голосом проговорил Сенька, не зная, на кого смотреть. — Я же честный вор! Я…
Бандит, освободивший ему руки, молча вскинул пистолет, и пуля взбила фонтанчик песка у левой ступни Сеньки. Задохнувшись от ужаса, он непроизвольно отпрыгнул метра на два и, петляя, бросился прочь, к сетям, развешанным на утесе.
А бандиты неспешно, переговариваясь, шли за ним, время от времени по очереди стреляя — не в Сеньку, а целясь так, чтобы пули ложились совсем рядом с ним. Самый цимес заключался как раз в том, чтобы до поры до времени не задеть беспомощную жертву. Шалый метался по пустынному берегу, как затравленный заяц.
Чья-то пуля чиркнула по его левой руке ниже локтя. Рукав Сенькиной гимнастерки стал темным от крови. Он еще лихорадочнее запрыгал по пляжу, уклоняясь от беспощадно-издевательского кольца пуль.
Чекан и Толя Живчик, не принимавшие участия в травле, сидели на склоне напротив утеса с сетями. Живчик покуривал, Чекан с удовольствием вдыхал свежий морской воздух.
— Новое развлечение? — усмехнулся он, кивая на пляж, где метался раненый Сенька.
— Он тебя выдал… — закашлялся Живчик, поперхнувшись дымом. — Должен ответить.
— Кто сказал?
— Он знал, где ты живешь…
Чекан пожал плечами, сорвал травинку, размял ее в пальцах.
— Тот полицай, Рыбоглазый, тоже знал. И ты знаешь. Может сразу и с тобой разобраться?..
— Нет, он, — не обратив внимания на иронию, покачал головой Живчик.— Я сразу понял. Когда ты вышел, он сразу в мотор полез. И копался там, пока ты свет в квартире не зажег…
— Что ж ты его сразу не прижал?
— Думал, правда с мотором что-то.
Выстрелы с побережья доносились все чаще. А Сенька дышал все тяжелее и метался все медленнее. Пули уже несколько раз задели его по касательной. Наконец кто-то сплоховал — попал ему в ногу выше колена. Вскрикнув, Шалый рухнул на песок, зажимая рану руками.
— Шо ж ты творишь, ирод! — заорали наперебой охотники. — Всю вещь завалил…
— Только все началось!..
— Все, Васька, на дело с тобой больше не хожу! Ты и там не туда шмальнешь!..
Завывая от боли, Сенька из последних сил приподнялся на руках и пополз в сторону моря. В глазах у него двоилось, руки подгибались. По песку тянулась широкая кровавая полоса.
— Смотри, чтобы тебя так однажды не погнали, — хмуро кивнул Чекан на Сеньку, обращаясь к Живчику. — В стаде так бывает…
Вместо ответа Живчик сплюнул, стараясь выглядеть независимо. Чекан рывком извлек из-за пояса «парабеллум» и, почти не целясь, выстрелил Сеньке в голову…
Двойной огнестрел на Большой Арнаутской, она же улица Чкалова, оказался убийством на почве ревности. Следуя по длинному коммунальному коридору, пропахшему прогорклым жиром, и стараясь не задеть бесчисленные древние шкафы и шкафчики, стоящие вдоль стен, Гоцман слушал болтовню низенького лысого человечка в диагоналевой гимнастерке, который, собственно, и вызвал милицию:
—…Нет, я не хочу сказать, шо они были плохой парой, нет. Они были прямо-таки образцовой красивой парой.
— Вы представьтесь для начала…
— С удовольствием, — вежливо произнес лысый человечек и, притормозив, подал Гоцману руку. — Базилевский Владислав Францевич, интендант второго ранга в отставке.
— Приятно… Дальше…
