На выходе он столкнулся с Кречетовым. Офицеры обменялись рукопожатием и дальше по коридору шли уже вместе. Вдоль стены выстроились пятеро задержанных, рядом стояли двое солдат конвойных войск МВД - низенький, коренастый, с симпатичным открытым лицом и медалью «За отвагу» на гимнастерке и другой - большой, кряжистый, немного похожий на медведя. Завидев офицеров, оба бойко повернулись к ним, встав по стойке «смирно».
- Представьтесь, - сбавив шаг, обронил Гоцман.
- Рядовой Лужов.
- Младший сержант Охрятин.
- Новенькие?
- Так точно, товарищ подполковник! - хором отозвались конвоиры.
- Вбейте себе в мозг: к арестованным спиной не повертываться. Кру-гом!…
В кабинете Якименко выложил на стол три пистолета ТТ. Кречетов по очереди взял каждый из них, внимательно осмотрел. А Гоцман только небрежно приподнял один за рукоятку и отложил в сторону.
- Провели облаву на Соборке, - рассказывал Якименко. - От, взяли три ствола на пятерых. Один, подлюка, даже шмальнуть успел. Но - желторотый, целить не умеет.
- Откуда столько удачи? - поинтересовался Гоцман, устало опускаясь на стул.
- Говорят, нашли у катакомбах…
- Угу. Прямо в заводской смазке, - хмыкнул Гоцман.
Кречетов протянул ему ТТ:
- Посмотри. Заводские номера сбиты.
- А у тебя шо, Михал Михалыч?… - Гоцман, вертя в руках пистолет, взглянул на тихо сидевшего в углу Дов-жика.
- Вот… - Майор встал, положил на стол старую фотокарточку. - У Чекана до войны была подруга. Воровайка Ида Косетинская.
- Ух ты, какая цыпочка!… - восхищенно воскликнул Якименко, увидев снимок.
Гоцман, неодобрительно покачав головой, забрал фотографию от греха подальше.
- Косетинская… Полячка, шо ли?
- Не знаю, - вздохнул Довжик. - В Одессе в первый раз засветилась в тридцать седьмом.
- А шо ж я ее тогда не помню? - подозрительно спросил Давид. - Ну ладно… И где живет?
- Выясняем… А самое главное, что ее опознали пленные румыны как женщину, которую видели у Седого Грека.
- «Выясняем»! - тяжело вздохнул Давид и тут же вскинулся: - Во, Леша!… Шо там по «Доджам»?… Проверили все?…
- Так точно, Давид Маркович, - развел руками Якименко. - Все чистые.
- В ОРУД дали ориентировку, шобы смотрели в оба?
- Само собой.
Бывший полицай по кличке Рыбоглазый - он и в самом деле был похож на камбалу белесыми, ничего не выражавшими глазами - открыл дверь в квартиру, пыхтя, втащил в коридор тяжелую корзину с бельем, едой и фруктами. Пошарив себя по карманам, извлек связку ключей. С минуту повозился у двери в комнату, осторожно заглянул и, убедившись, что все в порядке, сделал шаг вперед.
В следующий момент корзина с грохотом и звоном полетела на пол. Тяжелый карниз, отодранный от окна, обрушился на голову Рыбоглазого. Задыхаясь, тот с трудом уклонился от умело направленных ударов, скрутил бросившуюся на него Иду и грубо отшвырнул ее на стоявший в углу топчан.
- О, теперь с пола будешь кушать… - Рыбоглазый, тяжело дыша, нагнулся, собирая выпавшие из корзины вареные картофелины. - Знаешь, сколько за три года у меня было таких? Без счету. Хорошо с палкой, а то ведь и с ножами, и со штыками… Вот шило - это страх, - помотал он головой. - В ладонь спрячут, еще и не увидишь…
- В следующий раз - шилом, - сдавленным голосом пообещала Ида, не глядя на Рыбоглазого. Она сидела на топчане, закутавшись в шаль, несмотря на жару, и дрожала.
- Давай, - засмеялся Рыбоглазый. - Только я тебе скажу…
- Закрой пасть, гнида! - гневно перебила его женщина. - И пошел вон!
- Вот дура баба, - не обиделся страж. - Ну уйду я… тебе легче станет?… Может, Чекану что передать? - неожиданно понизил он голос.
Выждав минуту, Ида встала, оторвала кусок от свисавшего над топчаном клока старых обоев. Молча устроилась на подоконнике у зарешеченного окна.
- У меня где-то карандаш был, - озабоченно сказал Рыбоглазый, роясь в карманах пиджака.
…Через полчаса, держа на отлете записку, ее брезгливо рассматривал Штехель.
- Ты ей бумагу дать не мог? - процедил он. - Я глаза должен портить?
- Виноват… не подумал.
- «Не подумал»! - передразнил Штехель, приоткрывая дверь в соседнюю комнату. - Славик, иди сюда.
Вошел худой, наголо стриженный подросток лет тринадцати, одетый в донельзя заношенную ковбойку и мешком висевшие на нем солдатские брюки.
- Возьми листок, чернила, ручку. Перепиши разборчиво. Разборчиво!… Понял, сынок?… Ну, давай.
- Шо, сын твой? - поинтересовался Рыбоглазый, когда дверь за Славиком закрылась.
- Племянник, - неохотно пояснил Штехель.
- А шо говоришь - сынок?
- Сестры-покойницы сын… Твое какое дело? - раздраженно бросил Штехель. - Ладно, передашь Чекану - ксиву ему на днях изготовим. На улицу чтоб пока не совался!
- Это и так понятно…
- Тебе, дураку, понятно, а у Чекана свои завороты в голове.
- А про Иду шо говорить?
- «Шо говорить»! Ничего!… Ты ее не видел. Где она, не знаешь. Тебе записку передали - и все… - Он пристально посмотрел на Рыбоглазого, приподняв редкие бровки. - Узнает, где Ида, тебе башку свернет…
И снова над Одессой был чудесный вечер. От дневного дождя и следов не осталось, а парило еще сильнее. Но с моря тянуло крепким ветерком, который перебивал духоту.
