Иногда груши съедались за один вечер, под какое-нибудь доброе кино, где в сюжете обязательно чуть-чуть грустно, но больше смешно, непременный хэппи энд и собака. Лилечка давно хотела собаку, большую, лохматую, типа ньюфаундленда или сенбернара. В квартире такую держать сложно, и Геша все чаще задумывался о покупке загородного дома, который сейчас, после того как перешел работать в частную клинику, вполне мог себе позволить. За годы жизни с Лилечкой он сумел отложить изрядную сумму, Лилечка была непритязательна, дорогих подарков не требовала, а в заграничные поездки они не ездили.
Бывало, что груши портились. Лилечка забывала про них, и плоды, на вид вполне еще целые, в руках лопались, белая мякоть, утратив плотность, неприятным месивом прорывала хрупкую тонкую шкурку и выползала наружу, обязательно замарав не только руку, но и стол, а иногда попадая на пол и одежду. Когда такое случалось, Лилечка ужасно расстраивалась, поэтому Геша старался незаметно для нее выкинуть груши прямо с тарелки, переворачивая их точно в мусорное ведро, куда они падали с глухим хлюпающим звуком, а они с Лилечкой шли покупать новые.
Сказать, что кто-то тогда осудил его за сделанный выбор, Геша не мог. Да, собственно, осуждать было и некому. Верный Серега занимался своими запутанными семейными делами, разрываясь между многочисленными женами и дочерьми, из-за чего они давно не встречались, и в единственном по этому поводу, коротком телефонном разговоре предостерег Гешу, чтобы тот не пожалел, но тут же осекся, мол, Геше виднее. Коллег в свои сложности Геша никогда не посвящал, как и сам никогда не вникал в их проблемы.
Правда, мать поначалу усомнилась, правильно ли он поступил, оставшись с Лилечкой.
— Ты хорошо подумал? — спрашивала мать, — Она же… — и мать делала рукой в воздухе крутящее движение, как будто ввинчивала лампочку, что на языке ее жестов означало определенную степень неадекватности того, о ком говорилось. — Может, можно что-нибудь придумать, вернуть Маргариту?
Но Геша не хотел ничего придумывать.
Ни придумывать, ни тем более врать Геше больше было не нужно — Лилечка верила ему безоговорочно.
Когда первый раз он не ночевал дома и, ранним утром, крадучись, зашел в квартиру, думая, что Лилечка спит, то застал ее сидящей на кухне, на любимом месте за столом, облокотившись на руки она, не отрываясь, смотрела на синее блюдо с одиноко лежащей на ней золотистой форелью. Все остальные груши были съедены, а зеленые, уже чуть подсохшие листочки сложены на столе аккуратным холмиком, словно на кухне случилась маленькая осень и какой-то сказочный дворник подмел опавшую листву. Геша остановился в дверях и наблюдал за не замечающей его Лилечкой, и сердце сжималось от огромной, почти разрывающей его любви к ней, а заросшие за ночь щетиной щеки уже заливал пульсирующий жар румянца, и сильно потели ладони — Гоша знал, что, конечно, соврет.
Он негромко, чтоб не испугать Лилечку, кашлянул, и она, обернувшись, увидела его, и обрадовалась, и разулыбалась своей особенной, милой, славной улыбкой, и вскочила ему навстречу, неуклюже опрокинув стул, а он, раскрыв для нее широкие объятия, испытывал подлый, гадкий стыд, как будто обманывал ангела.
— Лилечка, — начал он, становясь не просто красным — пунцовым, — понимаешь, родная, я ехал домой и на дороге увидел раненую собаку, видимо, кто-то сбил ее и оставил умирать…
Он специально врал про собаку, зная, что разжалобит этим Лилечку. Вдохновленная историей счастливого собачьего спасения — а он, естественно, спас бы этого пса! — она, возможно, не спросит, почему была всю ночь одна. Но Лилечка, приложив палец к его губам, чтобы он замолчал, просто обняла его, прижала свои мягкие руки к его лицу, «колючий! горячий!» засмеялась она, поудобнее устроилась у него на коленях и, выдохнув «а теперь рассказывай!», почти сразу уснула спокойным крепким сном.
