Я отпрянула от окна, чувствуя, как быстро и затравленно бьется у меня сердце. Комок слез подступил к горлу. Неужели Белые Липы будут обезображены? Это месть за смерть полковника Эмбера? Синие уничтожат поместье, изуродуют его, если только не сравняют с землей. Ведь если этот ужасный пожар будет продолжаться, огонь перекинется и на дом. Ах ты Господи, если бы снова пошел дождь!…
Злые слезы душили меня. Держась за стены, я выбралась из спальни и, поскольку никто мою дверь не сторожил, побрела дальше. Надо было выяснить, что происходит, надо было воспользоваться тем, что я еще могу ходить. Туман застилал мне глаза. Я шла, почти Наощупь находя дорогу, как полуслепая, останавливаясь лишь тогда, когда боль становилась сильней. Уцепившись за перила, я чудом не покатилась вниз головой по лестнице. Отчаяние захлестнуло меня. Выпрямившись, я бессознательно прошептала, чувствуя, как слезы градом текут по щекам:
- Наверное, это конец. Конец Белых Лип. Надо было ожидать такого. Они отомстили нам…
Как сомнамбула, стояла я на ступеньках широкой мраморной лестницы, в одной рубашке, растрепанная, босая. Меня слегка шатало. Потом чьи-то громкие голоса привели меня в чувство. Я встрепенулась и поглядела вниз. Там стояла гордая, несгибаемая Анна Элоиза. К ней с угрожающим видом приближался сержант синей армии, и руки его тянулись к ее шее, к замечательному золотому медальону с портретом ее покойного мужа, герцога де Сен-Мегрена.
Анна Элоиза никогда не снимала это украшение. Разумеется, в данной ситуации старая дама защититься не могла - весь замок был отдан синим на разграбление. Сержант ухватился за медальон и сорвал его с шеи герцогини. В этот миг я с ужасом и удивлением увидела, как взметнулась вверх толстая трость Анны Элоизы. Старуха размахнулась с неожиданной для нее силой и обрушила на плечо сержанта удар тростью настолько увесистый, что тот пошатнулся, присел, а потом и покатился, наполовину оглушенный.
- Сброд! Грязный сброд! - повторяла старуха громким голосом, в котором клокотали невыразимые гнев и отвращение. - Вы поплатитесь когда-нибудь за то, что прикасались к тому, на что даже смотреть не вправе!
На миг меня охватил ужас; полагая, что взбешенный сержант убьет Анну Элоизу на месте, я в бессознательном порыве бросилась ей на выручку. Чьи-то руки удержали меня.
- Куда вы? Господь с вами! - Я узнала голос Маргариты. - Остановитесь! Предоставьте старую даму её судьбе!
- Но она так неосторожна! Они убьют её!
- Пусть лучше убьют её, чем вас!
Она повела меня наверх, все время выговаривая мне за то, что я посмела подняться с постели.
- Мне уж и на минуту нельзя вас оставить без присмотра! Не ведите себя, как дитя! Вы должны заботиться о себе!
Я остановилась, сделала несколько безуспешных попыток расцепить кольцо ее рук и, наконец, оставила это.
- Почему они подожгли парк? - спросила я с болью в голосе.
- Почему? Да для того, чтобы сделать нам хуже, милочка! Они ничего другого не умеют, кроме как портить жизнь тем, кто лучше их!
Маргарита произнесла это с ненавистью. Ее лицо побагровело, а это всегда было свидетельством крайней степени раздражения.
- Негодные люди! Ни строить, ни работать не умеют, им бы только рушить да убивать! Глаза бы мои на это не смотрели! Стара я становлюсь для таких вещей… Мне все думалось: вот-вот кошмары эти закончатся. Ведь несколько лет прожили почти спокойно. И нате вам, пожалуйста! Нельзя этих людей допускать до власти, никак нельзя!
Я перебила ее, с трудом выговорив:
- Что с виконтом? Они поймали его?
- Если бы поймали, то не бесновались бы так!
Словно в полусне, я попыталась сделать шаг назад:
- Мне нужно, Маргарита. Отпусти меня… Надо встретиться с Брюном, поговорить с ним. Нельзя же позволить им уничтожить все… Если я объясню ему, что мы не виновны, он поймет. Ведь мы же сдались.
Маргарита снова удержала меня.
- Что за ребячество, мадам? Вы разве ему еще вчера этого не объяснили? Он такой же мерзавец, как все, этот ваш Брюн! Идемте! Вам рожать скоро. Не думайте ни о чем, кроме этого… Я о вас позабочусь. Скоро и повивальная бабка появится, хотя в нынешние времена даже это роскошью стало.
Я снова закашлялась, а когда приступ кашля прошел, почувствовала себя такой слабой, что не могла сопротивляться Маргарите. Я поняла: наступил тот час, когда от меня уже ничто не зависит, и я ни во что не могу вмешаться. Напротив, теперь именно я от всего буду зависеть. И, конечно же, мне нужен был покой.
Мы сделали еще несколько шагов, поднимаясь по лестнице, и в этот миг что-то заструилось по моим ногам. Отошли воды… Остановившись, я взглянула на Маргариту глазами, полными страха, и насилу выговорила:
- К-кажется… да, кажется, повивальная бабка мне будет нужна немедленно.
