- Покажи мне его, - прошептала я, давясь слезами.
Она чуть ослабила завязки кружевных пеленок, стараясь не потревожить сон ребенка. Я внимательно вглядывалась в личико своего сына. Над смуглым лобиком вился темный пушок. Он был, кажется, темноглазым брюнетом, по крайней мере, пока. Нежно-нежно я провела пальцем по бархатным щечкам сына, коснулась крохотных губок, отведя ворот рубашечки, осторожно потрогала большой синяк на шейке.
- Вот видите, - сказала Маргарита недовольно. - Какова умелица!
Не отрывая палец от кровоподтека, я вспомнила, как трепетала за жизнь этого малыша прошлой ночью. Жизнь эта висела на волоске, и его шейка, трогательно тоненькая, как стебелек, могла сломаться в любой момент. Мой мальчик мог задохнуться, погибнуть в муках, так и не встретившись со мной. И я не ощутила бы его тепла, его дыхание не обогрело бы мне щеку… Дикий ужас обуял меня при мысли об этом, я лихорадочно вздрогнула, качая головой.
- Нет, Маргарита. Нет. Женевьева тут вообще ни при чем. Послушай, ты не знаешь… То, что он жив, - это уже счастье. Все остальное пройдет. Я сама… сама разглажу этот синяк, от него и следа не будет. Господи, от какого ужаса мы спасены!…
Маргарита не сводила с меня глаз.
- Похоже, я чего-то не знаю, мадам? Ваш супруг… вмешался в роды?
- Вмешался… - Я слабо улыбнулась. - Благодаря ему это дитя дышит. Он вспомнил, что мельком наблюдал в Индии, когда из любопытства учился медицине.
- Да неужели такое бывает… ну, чтобы знатный господин разбирался в эдаком?
Я снова не сдержала улыбки, хотя она и была сквозь невысохшие слезы:
- Выходит, на мое счастье, бывает. Выходит, Александр один на миллион… истинная редкость в этом мире.
- И это ваш муж! - потрясенно проговорила Маргарита. - Ей-Богу, никогда о таком не слышала!
Она еще некоторое время размышляла, шевеля губами, и я понимала, что она обдумывает услышанное. Скорее всего, она искала подобные случаи в своей памяти, вспоминая то, что ей приходилось видеть на протяжении сорока лет службы в Версале, но, видимо, так ничего и не вспомнила. Оставив это занятие, она осторожно придвинула ребенка ко мне, уложила его мне на плечо.
- Маленький так плакал за вами, так чмокал губками. Ох, жаль, что вы его не обняли сразу после рождения!
Я обняла его сейчас, когда, чуть поднатужившись, повернулась на бок. Легко-легко уткнулась лицом в животик малыша, в самый ворот пеленок, пропитанный его непередаваемым детским запахом, погладила крошечные смуглые ручки, переплетая свои пальцы с его хрупкими пальчиками, похожими пока что на паучьи лапки, увенчанные крошечными розовыми ноготками.
Этот юный мужчина был внешне просто красавец. Даже по сравнению со старшими моими сыновьями, которые, будучи новорожденными, выглядели совсем недурно, он выглядел как херувимчик: полнощекий крепыш с длинными темными ресницами. Такого рыцаря и в обычных родах нелегко было бы произвести на свет, что уж говорить о моем случае? Я вспомнила слова Женевьевы о том, что ребенок занял неправильное положение от испуга, когда синие захватили Белые Липы, и подумала, что она, пожалуй, была права. До того момента маленький Реми вел себя вполне разумно.
«Мое счастье. Мой наследник. Копия Александра…»
Я сказала Маргарите, что сегодня Реми Кристоф к графине де Лораге не поедет. Я постараюсь покормить его сама, и если уж не преуспею в этом, то к Констанс он отправится завтра, чтобы не оголодать.
- А пока я хочу побыть с ним. Подержать в объятиях. Оставьте нас все. Мы будем только двое. Я и мой сын…
6
Последний день зимы 1800 года оказался одним из самых тревожных и одновременно пронзительно-счастливых в моей жизни. Я провела его с Реми Кристофом. Мы сначала дремали в объятиях друг друга, и я блаженствовала, вдыхая его запах. Каждый его тихий вздох будто вливал в меня силы и обдавал волной радости. Потом он зашевелился, запищал, размыкая ресницы, и издал розовыми губками тот самый звук, который Маргарита характеризовала как чмоканье. Мой материнский инстинкт сработал во мне мгновенно; забыв обо всех предостережениях повитухи - она настоятельно рекомендовала мне не кормить самой, чтобы поскорее поправиться, - я расстегнула ворот рубашки и приложила сына к груди. Он был смышленый и не заставил себя упрашивать дважды, стал сосать сильно и энергично. Молока у меня было совсем немного. Поэтому, утолив первый голод, он успокоился лишь на недолгое время, а потом снова и снова требовал грудь, сосал, нервничал и отворачивал голову от соска с протестующим криком.
- Только сегодня, - шептала я просяще, гладя его головку. - Милый, потерпи это только сегодня. Ведь сегодня тебе еще не так много нужно еды… Мне придется отдать тебя, а нынче я так хочу побыть с тобой, Реми!
