- Боже мой, - прошептала я одними губами.
Я давно подозревала, что с сыном графини случилось непоправимое, но ни разу не обмолвилась об этом вслух. Теперь, когда страшная догадка подтвердилась, у меня сердце облилось кровью от жалости к Жанне Луизе.
- Может быть, теперь они её выпустят, - предположила я тихо.
- Не знаю, мадам, не знаю. Да ведь это еще и не все новости.
- А что еще?
- К вам идет какой-то военный.
Лицо Маргариты было очень бледно, и я, бросив на нее пытливый взгляд, поняла, что она чего-то не договаривает. Возможно, умалчивает о самом худшем. Неужели явился Эдувилль? Я вся затрепетала, подумав об этом, и хотела подробнее расспросить горничную, но звуки шагов и звон шпор, донесшиеся из коридора, на миг парализовали меня. Было уже поздно расспрашивать.
Дверь отворилась. Сквозь шеренгу солдат, выстроенных в коридоре, прошел высокий решительный военный и остановился на пороге. Я продолжала сидеть, прижимая к себе Филиппа, болезненно подремывавшего у меня на груди.
- Оставайтесь здесь, - бросил генерал солдатам, переступая порог.
В том, что это Эдувилль, я не сомневалась, хотя выглядел он совсем не так, как я себе представляла. Человек, которого так боялись заключенные в этом доме аристократки, обладал совершенно бесцветной, но вовсе не плебейской наружностью. Он был высок, сух и худ: редкие светлые волосы облегали череп, тонкие губы были сжаты, а светлые глаза - презрительно прищурены. Он не производил впечатления палача, не выглядел ни злым, ни добрым. Он даже был похож на англичанина.
- М-да, - сказал он, заменив поклон холодным кивком и не заботясь о приветствии. - Похоже, гражданка, ваш супруг не особенно озабочен вашим положением.
Я почувствовала угрозу в его тоне и инстинктивно прижала к себе мальчика. Мне нечего было ответить на слова генерала. Эдувилль, заложив руки за спину, пристально оглядел комнату.
- Видимо, - повторил он пронзительным голосом, - ваше положение не кажется ему затруднительным.
- Чего вы хотите от меня? - спросила я, взяв, наконец, себя в руки. - Мы совершенно беззащитны. Неужели вы думаете, что чего-то добьетесь от нас насмешками?
Его слова уязвляли меня больше, чем он мог догадываться. Я ведь тоже думала: почему до сих пор ничего не слышно от Александра? Без сомнения, он уже знает о том, что его семья арестована. Как он может заставлять нас мучиться? Целых три дня прошло! Гнев всколыхнулся во мне. Пораженная в самое сердце мыслью, внезапно осенившей меня, - мыслью о том, что Александр совсем нами не дорожит, - я поднялась, сверкнув глазами.
- Так чего же вы хотите, генерал? - спросила я снова.
- Как вам нравится здесь, ответьте для начала.
Я осторожно уложила задремавшего Филиппа в кроватку и, повернувшись к генералу, покачала головой.
- Мне здесь совсем не нравится, если вам угодно знать. Мы все здесь находимся без всякого на то желания. И я хотела бы…
- Вот и отлично, - прервал он меня. - Сейчас вам принесут перо и бумагу, и вы честно напишете супругу, как вам здесь не нравится.
- И вы нас отпустите? - с надеждой спросила я, хотя сознавала, что вопрос прозвучит наивно.
Он холодно усмехнулся одними уголками губ.
- Вынужден вас огорчить. Письмо будет доведено до сведения вашего мужа, но вы останетесь здесь. И если в течение нескольких дней Александр дю Шатлэ не оценит отеческую заботу консула, вас переведут в тюрьму.
- В Алансон? - вскричала я в ужасе.
- Да. Именно туда.
Он смотрел на меня очень спокойно, очень холодно, ни один мускул не дрогнул у него на лице. Глядя на него, можно было понять, что будут бесполезны и мольбы, и просьбы, и слезы. Я имела дело с каменным человеком.
- Совершенно напрасно, сударыня, это бессмысленное сопротивление. Ваш муж должен осознать, что иного выхода у него нет. Генерал Бонапарт требует не так уж многого - всего лишь слова чести и обещания, что герцог никогда больше не возьмется за оружие. Вас навсегда оставят в покое.
- И что же… он должен будет служить корсиканцу?
- О, это зависит от желания герцога, - с холодной любезной улыбкой ответил Эдувилль. - Хотя, не скрою, консул хотел бы видеть у себя таких людей, как ваш супруг. Они украсили бы республиканскую армию. Говорят, герцог дю Шатлэ десять лет воевал в Индии. Если это правда, то о многом свидетельствует.
Я молчала, до боли ломая пальцы. Меня тошнило от отвращения к этому человеку. Эдувилль казался мне злобной мумией; бывали моменты, когда я сгорала от желания расцарапать ему лицо. Едва сдерживаясь, я спросила:
- Так что же я выиграю, согласившись написать письмо? Поймите, генерал, прежде чем шантажировать своего мужа и писать ему под вашу диктовку, я должна знать, что получу взамен.
- Вы выиграете время - целых четыре дня.
- Отпустите хотя бы Филиппа, моего сына. Позвольте, чтобы моя горничная увезла его, и я сделаю все, что…
С ледяной улыбкой на устах Эдувилль произнес:
- Успокойтесь, гражданка. Я не торгуюсь с вами. Вы и ваши дети арестованы как враги Республики, а Республика не ведет переговоры с врагами, она им приказывает.
