Жорж Кадудаль прибыл в Белые Липы, когда над Бретанью бушевала настоящая снежная буря.
Было не очень-то и холодно, но мокрый снег валил хлопьями, создавая почти непроницаемую стену, а резкие порывы зимнего ветра, налетающего с океана, пробирали до костей. Свинцовые тучи неслись по небу, обрушивая вниз все новые и новые порции снега и обещая, что ненастье будет долгим. Снег завалил весь парк, подступил к самым окнам замка, кусты и сучья на деревьях трещали и ломались под его тяжестью. Лишь немного дневного света пробивалось в окна сквозь сплошную завесу снегопада, и в доме с самого утра повсюду были зажжены свечи, будто глубоким вечером.
В герцогском зале жарко, до сильного гудения в трубе, разожгли камин, положив в него дубовые бревна внушительной длины, принесли на стол закуски и закупоренные графины с вином. Кадудаль приехал в сопровождении шевалье де Сен-Режана, которого я ненавидела за участие в недавнем убийстве моего слуги Селестэна, и незнакомого мне ранее, обходительного белокурого юноши, которого представил кратко:
- Господин Ид де Невилль, шотландец среди французского дворянства. Ему выпала нелегкая миссия видеть Бонапарта и говорить с ним.
Иду де Невиллю было всего двадцать три года. Он принадлежал к шотландской семье, которая бежала во Францию более полувека назад и обосновалась на Луаре. С семнадцати лет юноша состоял на службе у принцев крови, находившихся в эмиграции, выполнял множество дипломатических поручений. Венцом последних стала недавняя аудиенция, которую ему дал перед Новым годом первый консул и в течение которой Ид пытался напомнить Бонапарту о законных правах Бурбонов на престол.
Аудиенция эта закончилась для Невилля обескураживающее.
- Меня поразил сам вид первого консула, - рассказал он нам за обедом. - Генерал принял меня и графа д’Андинье незамедлительно. Когда он вышел к нам, мы с трудом могли поверить, что перед нами именно он - завоеватель Италии. Как выяснилось, став консулом, он поменял военную форму на гражданский наряд, но что у него был за вид!… Маленький встрепанный человек в зеленом сюртуке, неопрятный, худой, с неухоженными волосами… Мы поначалу приняли его за лакея.
Впрочем, внешнее впечатление оказалось обманчивым, потому что в разговоре Бонапарт проявил истинно генеральские резкость и напористость. От любых ответов на вопросы о судьбе трона он уклонился. Вместо этого запугивал роялистов тем, что обрушит меч закона на всякого, кто будет далее продолжать войну. К нешуточным угрозам он щедро примешивал лесть: мол, среди сторонников королевских лилий немало доблестных солдат, которых он охотно назначит на важные военные должности, вплоть до самых высоких… и которые могут с честью послужить Франции, если забудут о прежних своих заблуждениях.
- Ну да, он назначит нас куда-нибудь подальше, отправит на голландский или итальянский фронт, - язвительно резюмировал граф де Фротте. - Однако кто его уверил, что французские аристократы встанут под знамена выскочки? Выскочки, целью которого, очевидно, является лишь власть для себя самого? Разве в мире уже не осталось людей, более заслуживающих этой чести?
- Мой вердикт таков: роялистам нечего от него ждать, - закончил Ид де Невилль. - Нельзя сказать точно, к чему стремится первый консул, но то, что он не жаждет стать Монком, - это абсолютно точно.
- И его никак не убедить, вы уверены? - отозвалась я.
Наш гость покачал головой:
- Разве что сам Жорж Кадудаль поговорит с ним. К слову, Бонапарт очень хочет этой встречи.
Кадудаль, впрочем, не слишком жаждал брать на себя эту сомнительную миссию. Все ждали, что он предложит. Положение казалось безвыходным, и та партия роялистов, которая ратовала за перемирие, черпала в рассказе Ида де Невилля дополнительные аргументы в пользу своего мнения. Но шуанский предводитель в конце обеда заговорил совсем об ином:
- Я думаю, следует держаться, пока есть еще силы. Решение о том, когда выходить из борьбы, пусть каждый командир принимает сам. Тот, кто поддерживает меня, пускай не сдается до последнего… У меня остается надежда, что весной, когда Бонапарт будет разбит австрийцами, в Бретани высадятся англичане во главе с графом д’Артуа. Мне это клятвенно обещали в Англии. До той поры мы должны сохранить способность драться.
- Я поддерживаю такое решение, - сказал мой муж почти вслед за Кадудалем.
- Я тоже, - как эхо, отозвался Поль Алэн.
Д’Отишан надтреснутым голосом возразил:
- План хорош, но стоило бы посмотреть, как он сработает, когда в Бретань придет Брюн. А он придет куда скорее, чем его высочество граф д’Артуа, клянусь святой Анной Орейской!
С новой силой разгорелись споры, и я покинула собрание, чувствуя, что от накала страстей, тревоги и громких мужских голосов мне вполне может стать дурно.
