- Я рад, что ты выздоровел. - следователь-грузин, как это среди грузин почти всегда и бывает, оказался аристократом в тридцатом поколении, и фраза прозвучала не как пустая формальность, а, типа, "мне могло быть насрать на тебя, мне вообще обычно на всех насрать, пусть хоть сдохнут, и когда мне насрать, я так и говорю, а тебе я рад, теперь ты можешь отметить этот день красным в календаре, и каждый год рассказывать своим внукам об этом событии, и умереть счастливым".
Что на это скажешь? Я так и сказал:
- Благодарю вас, синьор Уберти. Я счастлив, что вы обратили на меня своё внимание.
Ну, а что? От избытка вежливости ещё никто не умирал, а вот наоборот бывало. Пусть ему будет приятно. Вдруг, если ему будет приятно, мне тоже станет приятно?
Синьор Уберти устроил мне короткий, но тщательный допрос, из которого, я думаю, я узнал гораздо больше, чем он. А именно: мне одиннадцать лет, сирота, год назад был взят в ученики мастером Россини [3], мастер специализировался на хитроумных оружейных приблудах, типа многозарядной баллисты, и алхимии. Жил я у двоюродной сестры мастера, Пеппины. Мальчик я умный, хороший, добрый, поэтому должен рассказать синьору, что случилось в мастерской, что именно мастер делал в тот момент, на какой стадии была постройка того, над чем мастер работал, и что я помню из алхимического состава.
Я радостно поведал синьору, что не помню ни хрена, ну ничегошеньки из своей жизни вообще, а не только что случилось в мастерской, и понятия не имею ни о какой алхимии.
- Очень жаль, - сказал синьор грузин. И стало понятно, что это действительно невосполнимая утрата для всего мироздания. - Вот тебе флорин, мы ещё поговорим, когда тебе станет лучше. Симоне, распорядись. Пусть мальчика отведут домой и хорошо кормят. Будем надеяться, память ещё вернётся к нему.
Дорогу домой я бы и сам нашел, чего там идти-то было, но со мной отправили паренька лет 15-ти. По дороге он успел экспрессивно поздравить меня с тем, что я вхож к синьору, позавидовать, что мне дали целый флорин -ажнак двести сорок денариев! - высказать уважение к покойному мастеру, и поделиться, что он тоже чуть не стал подмастерьем, только у купца, но ему посчастливилось. Что именно ему посчастливилось, он мне сказать не успел. Сразу за площадью мы наткнулись на двоих обычно, по местным меркам, одетых джентльменов. Один из них деловито, без суеты, худого слова не говоря, тут же сунул ножиком парню в грудь, отчего тот без звука стал оседать. Что делал второй я не знаю, потому как в голове коротко бумкнуло, и когда я открыл глаза, я уже был, как доктор Гарбо и рекомендовал, в прохладном, тёмном помещении. Вот только голова опять болела и опять мутило. Лежал я на каменном полу, в холодной луже, и сам был весь мокрый. Подняв глаза, я обнаружил перед собой бородатого мужика с абсолютно безразличным лицом. Как маска. А глаза казались алюминиевыми. Тусклыми, как ложки в студенческих столовых. И столь же добрыми. В руке он держал деревянное ведро, и я понял, почему мокрый в луже. Реанимация, однако. Я быстро огляделся. Помещение было подвальным: ни одного окна, и стены сложены из массивных каменных блоков, влажно отблёскивающих в свете масляных ламп. Шагах в пяти налево от меня был угол, а вот что там дальше за углом мне видно не было. Дольше озираться мне не дали. Алюминиевый реаниматолог, поставив бадью на пол, за шиворот вздел меня на ноги и буквально через секунду я был увлечён им как раз в то таинственное зауголье. Там , за углом, была куча железных приспособ у стен и стол, похожий на секционный. У дальней стены стоял ещё один, но уже обычный. Остальных деталей заметить не успел. Мужик молча поставил меня примерно в середине помещения и сноровисто стянул мне запястья за спиной. Сверху заскрипело. Я задрал голову. Под потолком был блок, один конец верёвки уходил во мрак, а второй оказался бысто привязан к петле на моих руках. Моя постепенно нарастающая тревога перешла в страх. Мне активно не нравились такие приготовления. Ещё мне не нравилось, что страх и боль, несмотря на уже состоявшуюся смерть, остаются, за редкими исключениями, моими самыми привычными спутниками последние несколько месяцев, с того самого момента, когда я узнал свой диагноз. И ничего не улучшается.
Верёвка натянулась, поднимая руки, и я невольно наклонился, оберегая плечи от вывиха. Больно пока не было, но понятно, что это только пока.
Тюремщик, или кто он тут - палач? - так же молча проверил натяжение, остался, видимо, доволен, и скрылся за углом. Тяжело бухнула дверь. Я остался один.
