— А особая надобность есть? Реферат по началу века пишешь?
— Реферат — не знаю, что такое. А надобность есть. И если честно, особая.
— Пшла, в формуляр к себе впиши — и утешайся, особа!
— Почему это я особа? — слегка обиделась я.
— Потому что чудило, — ответила она, словно тайком радуясь, что я — чудило. — Все мы поначалу особы, пока нам рога не обломали. В нашей буче, в боевой, кипучей. — Она вдруг протянула руку над столиком и быстро погладила меня по голове. — Только мы заколок в открытую не носили. Подкалывали косички и закрывали сзади одним большим бантом. Черным таким, плоским, муаровым. — И она неожиданно добавила с насмешливым укором, вполне прозаически, не сделав паузы меж строчками, как совершенно свое: — О весна без конца и без краю, без конца и без краю мечта!..
— А вот, Александра Ивановна, еще лучше:
Она помолчала, а потом произнесла со странным, почти сентиментальным полувздохом чье-то испанское или итальянское имя:
— Бузано Крессиво… — Или, может быть, мне так послышалось.
Я смекнула, что этот Бузано Крессиво, видимо, основоположник, основатель всего «забвенного» искусства или течения в искусстве. Иностранный поэт, художник, главный в таком искусстве, ну, как Ломоносов — первый во всех науках. Спрашивать, обнаруживая свою полную безграмотность, показалось неудобно. Может, он как Леонардо да Винчи, а я и не слыхала…
Я унесла домой томик Блока и загадку Бузано Крессиво. Посмотрела в дедовском Энциклопедическом словаре Павленкова, не обнаружила. Все следующие свои вечера в библиотеке я рылась в словарях, лазала на верхотуру и листала тома Брокгауза и Ефрона, тесно, как узкие золотые патроны в патронташах, стоявшие там на нескольких полках. Ни на Бузано, ни на Крессиво ничего не было. А если я не так расслышала первую букву фамилии? Если не Крессиво, а Грессиво? И если в начале не «е», а «и»? Но и эти гаданья ничего не дали.
Наконец сегодня, когда стрелка электрических стенных часов, зримо дергаясь, приближалась к пяти, мне стало стыдно молчать, а загадка сделалась невыносимой. В самом деле, великовозрастная кобылища, на свидание, вон, бежит, а спросить у взрослого человека, что надо, трусит и стесняется. Знал бы Юрка, который сейчас, должно быть, подходит к крыльцу!..
— Александра Ивановна, скажите, пожалуйста, кто такой Бузано Крессиво?
— Бузано? Крессиво? В первый раз слышу! А в чем дело?
— Вы мне его сами назвали, когда я вам, помните, Блока читала, стихи «Май жестокий…». Он поэт или художник, Бузано Крессиво?
— Постой-постой. Я сказала— Буза… А! — Она захохотала. — Я, вероятно, сказала — буза!
— А что такое буза?
— Ну, чушь, ерунда, пустозвонство. Так говорилось в нашей комсомольской юности.
— Да разве Блок — ерунда?
— Понимаешь, в нашей комсомольской юности про него стыдились говорить иначе. НО МАЛО ЛИ КТО, КОГДА И ЧЕГО СТЫДИЛСЯ? ВОТ Я И СКАЗАЛА ТЕБЕ: БУЗА, НО КРАСИВО.
Юрка в самом деле стоял у крыльца и курил свой всегдашний «Памир», преувеличенно резко выбрасывая, выталкивая губами дым. Я еще накануне уловила, что некоторые его жесты намеренно усилены, напоказ выпячены. Вчера, чересчур крепко сжимая мой локоть, чрезмерно озабоченно сводя брови при взгляде на часы, слишком протяженно безмолвствуя в ответ на иные мои реплики и необратимо круто разворачиваясь после прощанья у ворот, он, казалось, изо всех сил старался подчеркнуть свою суровость, решимость, занятость и немногословие. Вот и в курении его будто читалось: «Лажа, жду чуву, она опаздывает, время теряю, да что поделаешь, если заметали». Я опоздала всего минут на пять, срок, принятый как минимальный в разговорах с Кинной о будущих свиданиях, на которые у нас было решено опаздывать этак минут на сорок, а еще лучше поначалу не являться совсем, чтобы ждал, мучился и терялся в догадках. Но мучить и надувать я, видно, сроду не умела, выскочила сразу после разоблачения Бузано Крессиво и даже мизерное свое опоздание тут же приплюсовала к основной вине. Едва успев пожать Юрке руку, я заранее ноющим голосом начала с оправданий:
— Юра, ты извини, что опоздала, неудобно же среди разговора вдруг сдирать, а мы с библиотекаршей одну штуку обсуждали…
— Не влияет, — сказал он кратко, — притопала, и порядок.
— Юра, — добавляя жалостливости, продолжала я, — ты еще раз меня извини, но вчера, когда договаривались, я забыла, что у нас сегодня в семь вечер. Так мне сейчас домой успеть бы добежать, ну, там меня еще попилят, что не при такой учебе на танцы ходить, а потом переодеться — и в школу. Ты же помнишь, девчонки вчера только о вечере и трёкали, — нарочно вставила я словечко Люси Дворниковой.
