И тем не менее это были безумно яркие дни для Леарзы; весь мир пел, танцевал и с радостью принимал его, бывшего чужака, в свое лоно. Во снах ему виделись лишь облака и яблоки. Он шел по улицам кеттерлианских городов, улыбаясь во весь рот, и люди улыбались ему в ответ. Пару ночей подряд он устраивал просто фантастические фейерверки в саду Морвейнов, а бывшая лаборатория отца Бела и Волтайр понемногу превратилась в пиротехническую; приехавший навестить руосца Корвин обнаружил, что тот сидит в своей лаборатории, обложившись разнообразными пробирками, колбами и слитками металлов, и копается в планшете, где у него было великое множество найденных в сети учебников.
— На Руосе я чувствовал себя так, будто выпил всю воду на свете, — возбужденно рассказывал он Волтайр, размахивая руками, — будто все знания моих предков были уже у меня в голове, и мне оставалось только идти вперед и открывать новое! И тут вдруг я обнаружил, что мне еще столько всего нужно узнать и выучить, на три человеческих жизни хватит, и надо все это быстренько освоить, чтобы снова оказаться на грани неизведанного!
Волтайр улыбалась ему в ответ и время от времени принималась расчесывать его лохматые волосы, отросшие почти до плеча.
Леарза не замечал, что Бел Морвейн становится все мрачнее и мрачнее.
У Морвейна были свои заботы; он постоянно пропадал в ксенологическом, а то навещал профессора Квинна и о чем-то подолгу разговаривал с ним. Он принес домой малопонятные разведческие инструменты, — на это Леарза тут же обратил внимание и заинтересовался.
— А что это за штука? — спросил любопытный руосец, когда Белу пришлось показать ему все приборы и по очереди про каждый объяснять, что он делает.
Бел взял в руки небольшую коробочку, похожую на коммуникатор. Внимательные серые глаза Леарзы с любопытством следили за его движениями.
— Это счетчик, — угрюмо пояснил Морвейн. — После экспериментов на Ятинге, Венкатеше и Руосе мы установили, что энцефалограмма человека с высоким уровнем психического развития сильно отличается от обычной. Более того, в предметах, с которыми взаимодействовал… по-вашему, Одаренный, часто остается статическое электричество. Это все, как понимаешь, ненадежные способы определения, но таким образом Каин в свое время установил, что Острон обладает зачатками Дара.
— И эта штука?.. — с пониманием произнес Леарза. — А ты можешь… меня проверить?
— Почему бы нет, — согласился Бел. — Так, на Руосе нам приходилось идти на разного рода хитрости, потому что такой штуковиной перед носом у руосца не помашешь, не вызвав закономерных вопросов. Но ты — другое дело… подойди.
Леарза послушно сделал шаг вперед и уставился прямо в холодные глаза Морвейна. Тот отвел взгляд и принялся копаться в своем счетчике.
— Я буду тебя спрашивать, а ты отвечай сразу, не думая, — предложил Морвейн. — Как звали твоего деда?
— Михнаф, — послушно ответил Леарза.
— Какое самое высокое здание в Ритире?
— Медицинский корпус.
— Где сейчас Каин?
— На Анвине.
— Какая завтра будет погода?
— Холодная.
— Когда состоится следующий концерт у Сета?
— Через два месяца.
Бел кивнул головой, потом отложил счетчик.
— Ну? — с нетерпением спросил китаб.
— Сам же знаешь ответ.
— Я не Одаренный, — рассмеялся Леарза, заглянул в экран счетчика, но тот уже выключился. — Ну и к лучшему. Не хотелось бы сойти с ума!
Морвейн пожал плечами.
В тот вечер он был мрачнее обычного и ушел к себе; Волтайр и Леарза не возражали, они вдвоем сидели на кухне и смотрели фильм. Поначалу Леарза никак не мог успокоиться и все вертелся на стуле, отпускал комментарии, заставляя Волтайр смеяться, потом потихоньку придвинулся к ней вплотную, положил голову ей на плечо.
Бел Морвейн в то время валялся в своей постели и смотрел в темнеющий потолок.
«Дар не откроется ему, сказал дед, — подумал разведчик. — Небеса заберут его… я думал:
7,13 пк
Холодная бесснежная зима одолевала кварталы бездушных, но в Централе были слишком мощные системы отопления; и любой бездушный скорее погиб бы сам, замерзнув насмерть, чем позволил аристократу страдать от отсутствия тепла.
Это было так же естественно, как то, что день сменяется ночью.
Тонгва располагалась в глубине континента, в самом сердце огромной степи, серые просторы которой лишь разрезала полноводная река Атойятль. Древесину здесь испокон веков можно было достать лишь с трудом, и оттого даже уютный Централ был целиком выстроен из камня. Это, впрочем, не делало его менее красивым. Высокие арочные окна блестели на солнце всеми цветами радуги, демонстрируя прохожим чудесные витражи, а улицы были ровными, с замысловатым узором мостовой, и тут и там были маленькие скверики, в которых трудолюбивые бездушные насадили привезенные издалека растения.
