Он солгал, когда сказал ей, что отправляется в ксенологический; его дорога лежала в Ритир, это верно, но в корпусе для него ничего не было.
Эта площадка находилась в недрах главного корпуса научно-исследовательского института, и большую часть времени дверь, ведущая на нее, была закрыта, потому что никому особо не требовалось туда заходить. Бел Морвейн никогда раньше не был там, хоть и знал, как это бывает.
Тяжелые сапоги разведчика шагнули на металлическое покрытие площадки; дверь за ним бесшумно закрылась. Он остался совершенно один…
Нет, не один.
Лекс никогда не спит. Обслуживаемые десятками людей, младших и машин, его части занимают целый холл, и в этих электронных мозгах постоянно идет работа, объемы которой нормальный человек и представить себе не в состоянии. Какие-то его процессы обслуживают экономические потребности Кеттерле, какие-то отвечают за образовательные программы; Лекс присматривает за всем, что происходит в системе Кеттерле, и обрабатывает отчеты, поступающие от колоний, отдает распоряжения, изучает поступающие от разведческих команд данные.
Беленос Морвейн встал по стойке «смирно», вытянув руки вдоль тела, у самых перил площадки. Лекс не обладает интеллектом в полном смысле этого слова; но здесь, в этом месте, у него оборудован интерфейс, наиболее близкий к человеческому.
Шевельнулась маленькая камера, зафиксировав человека. Экран на другом краю пропасти, — там, внизу работали части Лекса и обслуживающий его персонал, — бесшумно вспыхнул.
— Я готов обработать твой запрос, Беленос Морвейн, — прозвучал ровный электронный голос.
Тот набрал воздуха в легкие и склонил голову.
— Я хочу быть отправленным на Анвин.
— В каком качестве? — был немедленно задан вопрос.
— В каком угодно, — почти сердито ответил он. — Если я больше не гожусь в команду инфильтрации, отправь меня на базу или в археологическую группу. Да хоть куда.
— Это выглядит необдуманным решением, — заметил Лекс.
Морвейн вздохнул снова.
— Но я думал над ним много ночей, — возразил он. — Если ты считаешь меня непригодным к моей работе, объяви мне об этом прямо. Иначе отправь меня на задание.
— Ты находишься в слишком нестабильном состоянии, чтобы отправиться на инфильтрацию, — сказал Лекс. — Но нельзя назвать тебя непригодным. Для чего ты так стремишься на Анвин?
— Чтобы почувствовать, что я не совсем бесполезное тупое создание! — взорвался Бел. — Тебе, может, это непонятно, но я просто не могу целыми неделями, месяцами сидеть на одном месте и смотреть, как!.. Ладно, к черту. Ты прав. Но я надеюсь, что смогу успокоиться и прийти в себя, если у меня будет работа.
Лекс помолчал, мигая экраном; на самом деле ответ у него был готов мгновенно, но интерфейс учитывал человеческую психологию и заставил его выдержать паузу.
— Хорошо, — наконец произнес он. — В таком случае тебе разрешено отправиться послезавтра с шаттлом на базу. Потом все будет зависеть от твоего состояния. Если оно стабилизируется, ты будешь рекомендован к инфильтрации.
На пользу ей эти отношения не пошли; день ото дня Нина становилась все рассеяннее, когда стояла за конвейером, и наконец рассердила своим поведением управляющего настолько, что он лишил ее платы на два месяца вперед и так ударил, что она, падая, споткнулась и подвернула ногу.
Должно быть, если б это случилось еще полгода назад, женщина была бы обречена на голодную смерть. Но теперь Уло лишь вздохнул и увел ее, хромающую, к себе в комнату, где вправил ей щиколотку и высказал все, что о ней думает, а она сидела и грустно смотрела на него.
Нина пыталась выйти на работу на следующий день, но из-за своей ноги была еще более неуклюжей, чем обычно, зацепившись рукавом рубахи за ленту, рухнула на конвейер и едва не попала под удар штамповщика; Уло вовремя остановил двигатель и отцепил ее, и лицо у нее было белее снега, а руки дрожали. Управляющий пришел в такую ярость, что крикнул ей, что больше она может не приходить: она уволена.
Это было впервые, когда Нина заплакала. Управляющий уже ушел, а она сидела на полу, возле ног Уло, и размазывала по щекам грязные слезы, ей было невыносимо стыдно за себя, за то, что она знала уже: Уло не бросит ее, и теперь она камнем повиснет на его шее.
Уло ничего не сказал ей на этот раз. Его лицо сохраняло привычную ровность, будто ничего и не произошло, он отвел ее в комнату, которая теперь принадлежала обоим и в которой катастрофически не хватало места, принес ей ужин из столовой. Нина плакала весь вечер, он не утешал ее, но и не ругал, склонился себе над очередной схемой, зажав в зубах самокрутку. Она утихла только глубокой ночью, смотрела на него и думала. Уло не был мечтой шестнадцатилетней девушки, это точно, он временами казался ей черствым, даже бездушным, на его лице никогда не отражалось ничего сильнее удивления, да и красавцем он тоже не был, что скрывать; ей нравились, правда, его черные глаза, и в целом она к нему просто привыкла.
