Леарза осекся и склонил голову, тяжело дыша. В чем-то этот мерзавец был прав; он понимал, что принять это, как мужчина — означает…
— Ты и этого боишься, — снисходительно добавил Эль Кинди. — Ведь никто не знает, что ожидает тебя
— А ты? — Леарза поднял взгляд на него и криво усмехнулся. — Ты же умер! Что ждало тебя
— Я не знаю, — бесстрастно отозвался тот. — Ведь я — не то же самое, что человек, живший тысячи лет назад. Я лишь его кровь в твоих жилах.
Он остался стоять, навалившись спиною на поручень крыши, и туман обволакивал его. Страха в груди не было, только бесконечная усталость. Ничего нельзя было изменить… ничего.
— Что это за место? — хрипло спросил Леарза.
— Это твое собственное сознание, — был ответ. — Долгое время эта часть его была наглухо закрыта от тебя самого. Но время уходит, и наконец оно раскрывается.
— Пока что я только вижу тебя во снах, — сказал он. — Скоро начну слышать и наяву, так? Как Острон и остальные. А потом…
— Но я не Асвад.
— Откуда мне знать, кто ты на самом деле!
Эль Кинди тихо, сипло рассмеялся.
— Ты никогда не был идиотом.
— Они считают, что это лишь особенность головного мозга, — пробормотал Леарза. — Что все дело в его устройстве. Быть может, когда-нибудь они научатся удалять эту проклятую часть, из-за которой я вижу тебя. Сделают мне лоботомию…
— Это все равно, что умереть.
Он отмахнулся.
— Перестань стоять на месте, — сказал Эль Кинди. — Возьми себя в руки. Хоть раз задайся вопросом о том, что такое время.
— Да для чего мне это? Я не имею к нему никакого отношения! И ты проваливайся к черту!
— Ты имеешь ко времени самое прямое отношение, Леарза. Или ты забыл, кто ты?
— Проклятый неудачник.
— Время неравномерно. Оно истинно только в одном-единственном моменте: сейчас. Прошлое уже утрачивает свою истинность, становится иллюзией. Будущее еще не наступило и может быть изменено.
— Разве? — оскалился Леарза. — Очень тебе удалось изменить его, а?
— Я пытался. То, что я не смог, лишь означает, что я был слаб.
— Уж если
— Были и сильней меня, — возразил Эль Кинди. — К сожалению, наш Дар всегда был самым… тяжелым бременем. Многие сходили с ума, не в состоянии справиться с видениями.
Леарза промолчал. Время стояло на месте; единственный истинный момент…
— Человечество насажено на иглу времени, — добавил Эль Кинди, оглядываясь на облачное море позади себя. — И не может слезть с нее. Но такие, как мы…
— Не сравнивай меня с собой! У меня нет твоего проклятого Дара и никогда не было!
— Почему ты считаешь, что его никогда и не будет?
Он осекся.
Тишина.
— Нет, — прошептал Леарза. — Только не это. Нет. Этого не может быть. Ведь дедушка сказал, что Дар не откроется мне. Я лишен твоих чертовых способностей. Я…
— Он сказал, что Дар не откроется тебе, — перебил его Эль Кинди, и его золотые глаза уставились на китаба. — Что небо заберет тебя раньше. Небо забрало тебя.
— Надоели, честное слово, — чуточку сердито буркнул себе под нос молодой Теодато Дандоло, комкая надушенную записку и метко швырнув ее в корзину для бумаг. — Спасибо, Нанга, и можешь идти.
Нанга, смуглый и пожилой уже бездушный, коротко поклонился и послушно вышел.
Теодато Дандоло принадлежал к древнему, хотя, может быть, доселе не слишком знатному клану, в числе представителей которого талантливые люди встречались, но довольно редко; сам он был гордостью и главной надеждой своих родителей, которые, невероятно обрадовавшись тому, что их сын открыл в себе дар вычислителя, вскоре после его совершеннолетия удалились на покой в один из уединенных степных монастырей. В самом деле Теодато был на удивление на них не похож; почтенные супруги Дандоло с младых лет были честолюбивы и амбициозны, помимо прочего, свято чтили учение Арлена и твердо для себя решили, что закончат свою жизнь в медитациях и посте.
Молодой их отпрыск терпеть не мог старые традиции и не слишком-то стремился занять какое-нибудь уважаемое место в Централе. Разумеется, его приняли в гильдию вычислителей, и довольно часто у него появлялась какая-нибудь работа, но карьерный рост Теодато интересовал мало.
И тут еще этот докучливый двоюродный брат, который, видите ли, решил, что необходимо простить друг другу старые обиды (родительские в том числе), и с неделю тому назад прислал письмо, в котором просил разрешения нанести визит.
Теодато пожал тогда плечами и ответствовал, что он ничуть не возражает, — в самом деле ему было глубоко наплевать. Но потом каким-то образом выяснилось, что о прибытии этого проклятого Моро знает весь Централ, и каждый второй встречный непременно желал выразить свое мнение по этому поводу, предпочтительно самому Теодато; дамы писали записки, убеждая его простить (что прощать?..) и принять этого Моро, как брата-близнеца, седовласые старики наставляли его, даже были те, кто считал, что двоюродного брата нужно гнать в шею и вспомнить, по какой причине их родители разругались. Теодато, между прочим, об этой самой причине не имел ни малейшего понятия и нисколько не желал знать.
