Многие вещи по-прежнему сокрыты от меня и ускользают от восприятия, но человеку просто невозможно окинуть взглядом целую вселенную. Будущее не похоже на прямую линию, не похоже на дорогу. Будущее еще не наступило и не обрело полновесной истинности; оно зависит от миллионов, миллиардов решений людей, которые живут теперь и которые только еще будут жить. Предопределены ли эти решения, мне не известно. Предопределено ли будущее?
Я не единожды вглядывался в него. Понять это до конца — означает действительно сойти с ума. Не сойти с ума — «выйти из ума», если так можно сказать. Мы, люди, прикованы к нашей реальности и не можем взглянуть на мир за пределами собственного восприятия, потому и не можем наверняка знать об определенности грядущего. И это хорошо.
Я знал тогда одно: от решения одного человека зависело все. Его решение было словно гигантская огненная звезда, мерцавшая перед моим внутренним взглядом. Я знал и то, что если он изменит это решение, будущее перестанет быть таким, каким я видел его, а я лишусь рассудка. Я готов был пожертвовать собственным рассудком, жизнью, чем угодно: лишь бы изменить это. Я обратился к Эль Масуди, чтобы заставить его передумать, пусть и понимал, что вряд ли он поверит мне на этот раз, слишком многое стояло на кону.
Он не поверил мне, хоть мы знали друг друга с самого детства, он решил, что я просто трус и испугался собственных видений. Что ж, не буду скрывать, я действительно боюсь своих видений, — но именно теперь они должны будут воплотиться в жизнь. Сейчас уже поздно что-либо менять. Мир останется таким, каким я видел его, Асвад (да, я не стесняюсь этого имени) будет набирать силу, народ, который мы, как нам это кажется, навсегда одолели, вновь воспрянет. Погибнет несказанно много людей. Дар Хубала будет просыпаться в моих потомках все реже и реже: он все равно не будет нужен им, вплоть до последнего Одаренного. Череда событий запущена.
Тебе, мой далекий потомок, я адресую это послание. Язык мой будет давно утрачен для тебя, и ты будешь проклинать меня, как проклинали многие другие до тебя. Знай одно. Я не был уверен в том, возможно ли все изменить, и все же попытался. Более того, даже если бы я наверняка понимал, что ничего не смогу исправить, я все равно не остался бы безучастным наблюдателем, потому что в несмирении — наше бытие, это и означает быть человеком. Проклинай меня, ненавидь меня; но никогда не сиди сложа руки. Ты сам поймешь это, когда твои глаза откроются».
— Пошел ты к черту, — пробормотал Леарза, опуская планшет, запрокинул голову, упершись затылком в стену.
Жизнь его опять перевернулась, пусть на этот раз не столь значительно; он немного привык уже к уютному небольшому дому в Беаннайте, к тому, что светловолосая женщина спит рядом с ним по ночам. Все же понимал, что это ненадолго. Сомнения продолжали мучить его. Когда с ним связался Гавин Малрудан, Леарза в первый момент перетрухнул: он и сам не заметил, что уже очень давно не звонил ни рыжему, ни профессору, и ему казалось, что они откуда-нибудь прознали про его состояние. Но Гавин был совершенно беспечен и только немного пожурил его за то, что Леарза к ним не заглядывает.
— Между тем, профессор перевел писанину Эль Кинди до конца, — сообщил Малрудан. — Он вспомнил, что ты хотел почитать, так что вот, я пересылаю тебе ее.
И так Леарза остался наедине с книгой Эль Кинди, которую сперва вовсе не желал читать, но все-таки любопытство в нем победило.
Теперь он сидел, глядя в потолок, и глухая злость напополам с растерянностью поднималась у него в душе.
Что думал профессор, переводя эти строки? «Мой далекий потомок»… Догадался ли, к кому они обращены, или, может быть, решил, что это поэтический оборот речи?
Самому Леарзе это все было до страшного очевидно.
Эль Кинди, — действительно, будь он проклят, — уже тогда предвидел это все. «Последний Одаренный»… Эль Кинди совершенно точно знал, о ком писал. «Когда твои глаза откроются»…
Лучше умереть во сне, подумал Леарза.
Это все пугало и бесило его одновременно; он по-прежнему не находил себе покоя.
Тильда уехала по работе на Эмайн и должна была уже вернуться, да задерживалась. Ему было все равно; ненависть охватывала его, и он, собравшись едва ли за пять минут, сбежал по ступенькам крыльца, плюхнулся на сиденье аэро. Раньше машина эта принадлежала Белу, но, черт побери, она ему еще нескоро понадобится. То же самое и насчет сигареты, которую он выудил из нагрудного кармана кожаной куртки и уже привычным движением сунул в рот. Кончик сигареты вспыхнул синим огоньком, аэро тронулся с места.
Ему было все равно, куда; в каждом городе непременно найдется хоть один кабак, где можно будет напиться и хотя бы на время позабыть о своих сомнениях.
Ему казалось, что ничего иного и не остается.
В Ритире жизнь продолжала идти своим чередом, и ничто не говорило случайному посетителю о том, что в недрах главного корпуса научно-исследовательского института теперь принимаются чрезвычайно важные решения, и данные из далекой чужой системы поступают едва ли не каждый день.
