Во второй, гораздо более фантастичной части статьи Гутенмахера, относящейся к “электрическому моделированию процессов умственного труда”, он писал, что в память информационной машины можно “записать содержание учебников, результаты научных исследований, опыт практической деятельности того или иного работника умственного труда”. Дальше воображаемая картина становится совсем мутной. Говорится о стереотипных ассоциациях к заданному машине вопросу, об операциях с этими ассоциациями, смысловыми связями и системами понятий, “в результате которых машина могла бы дать ответ на вопрос, требующий умозаключения, т. е. определения неизвестного отношения между двумя понятиями на основании известного отношения их к третьему”. Видимо, работавшие в то время в ЛЭМ логики рассказывали ему что-то про теории, аксиомы и правила вывода. Он пишет, что все это можно будет делать после предварительной формализации информации на языке логики предикатов, записав в памяти посылки и получая из них все возможные следствия. Для этого потребуется дальнейшее развитие математической логики. И машина на заданные ей вопросы должна давать ответы, которые не записаны в ее памяти. Более того, “новая ценная информация будет вырабатываться самой машиной в процессе ответов на вопросы, это уже будет не пассивное обучение, а, так сказать, активное накопление практического опыта – активное «самообучение»”. Это было время, когда искусственный интеллект только начинал зарождаться. И обещал много чудес»100.
Возможно, Гутенмахер предвидел появление нейросетей, во всяком случае, стремился к получению такого же результата. Но посмеиваться над ним в интеллигентной среде, в то время считалось хорошим тоном. Кажется, хотя никаких доказательств тому нет, именно Лев Израилевич Гутенмахер послужил прототипом старичка-изобретателя Эдельвейса Захаровича Машкина из «Сказки о тройке» Стругацких:
Старичок засуетился. Он снял с футляра крышку, под которой оказалась громоздкая старинная пишущая машинка, извлек из кармана моток провода, воткнул один конец куда-то в недра машинки, затем огляделся в поисках розетки и, обнаружив, размотал провод и воткнул вилку.
– Вот, извольте видеть, так называемая эвристическая машина, – сказал старичок. – Точный электронно-механический прибор для отвечания на любые вопросы, а именно – на научные и хозяйственные. Как она у меня работает? Не имея достаточно средств и будучи отфутболиваем различными бюрократами, она у меня пока не полностью автоматизирована. Вопросы задаются устным образом, и я их печатаю и ввожу таким образом к ей внутрь, довожу, так сказать, до ейного сведения. Отвечание ейное, опять через неполную автоматизацию, печатаю снова я. В некотором роде посредник, хе-хе!
<…>
– Внутре! – прошелестел старичок. – Внутре смотрите, где у нее анализатор и думатель…
– Гутенмахер, – рассказывает Виктор Константинович Финн, – был человек нестандартный. Про него Владимир Андреевич Успенский остроумно сказал, что из Гутенмахера для себя надо сделать Гутенмахера для нас. Но это не удалось нам. У него была роскошная идея, что надо сделать большую вычислительную машину с бумажной памятью, в которой бы были записаны основные научные сведения. Мы, конечно, посмеивались и готовили ему всякие материалы, более-менее по тогдашним временам имеющие смысл. И однажды мы нашли у себя в помещении чей-то портфель. Ну, надо было понять чей. Я вскрыл этот чужой портфель и обнаружил там некий текст, который, в общем, мы-то и писали, я в том числе, но с точностью до наоборот: там, где у нас было сказано, что имеются такие-то трудности и надо так-то к этому относиться, было сказано, что мы все это сделаем, никаких трудностей нет. Он переиначил этот наш текст!
Однако каким бы мечтателем и прожектером Гутенмахер ни был или ни казался, он, безусловно, был визионером и очень хорошим организатором. Он собрал в своей лаборатории группу талантливых лингвистов и математиков-логиков – и дал им возможность работать.
