«О моем существовании, – писал Успенский, – Гутенмахер узнал от своей сотрудницы Азы Леонидовны Шумилиной, посещавшей семинар по математической лингвистике, учрежденный в сентябре 1956 года Вячеславом Всеволодовичем Ивaновым и мною на филологическом факультете МГУ. Гутенмахер поручил Шумилиной пригласить меня работать в ЛЭМ по совместительству с моей основной работой на мехмате. В свою очередь я пригласил В.К. Финна, а он попросил меня взять на работу его однокурсника и друга Делира Гасемовича Лахути».
– Мое участие, – говорит Финн, – началось с движения в поезде из Москвы в Дубулты. Мой отец – писатель, Константин Яковлевич Финн, и мы – группа писательских детей – ехали в Дубулты в Дом творчества отдыхать. И в одном купе со мной оказался некий человек, который мне очень понравился, такой говорливый; их даже двое было – он и еще его брат. Брат был сильно помоложе, и его, и меня. И я этому симпатичному человеку начал объяснять смысл теоремы Гёделя. Сам я был студентом, заканчивал философский факультет, отделение логики. Но поскольку у нас была замечательная преподавательница с мехмата, Софья Александровна Яновская, я увлекался логикой и диплом делал по логике. Ну и как-то мне показалось, что я в этом деле начал понимать. И вот я этому человеку объяснял, что такое теорема Гёделя. По стилю разговора это был человек интеллигентный, я решил, что он филолог, и снисходительно к нему отнесся. Он был очень доброжелателен, но, когда мы приехали в Дубулты, он раскрыл мне свой секрет. Выяснилось, что это Владимир Андреевич Успенский, темой диплома которого была как раз теорема Гёделя. Ну, он человек с большим юмором, ему страшно понравилась вся эта ситуация, и мы с ним начали общаться. И он предложил мне перейти в эту лабораторию, когда я еще был студентом 5-го курса философского факультета.
– До нас там были три лингвистки, – продолжает Финн, – Аза Леонидовна Шумилина, Ирина Николаевна Шелимова и Зоя Волоцкая. А затем Владимир Андреевич – он, по-моему, зачислился в эту лабораторию 15 марта – и одновременно с ним Надя Ермолаева, жена известного математического логика, математика Альберта Абрамовича Мучника. Она закончила пединститут, матфакультет. Владимир Андреевич знал ее и взял на работу. В какой-то момент там еще появился филолог Виктор Пурто. Он инвалид был – ходил только на костылях и на инвалидной машине ездил, такой «москвичок» маленький. Пурто считался почему-то специалистом по машинному переводу, которого вообще еще не было. И вот лингвисты, которые там были, должны были по указанию Гутенмахера делать машинный перевод вместе с Пурто. Через какое-то время появился Вячеслав Всеволодович Иванов, который возглавил эту лингвистическую группу. А где-то позже – по-моему, в сентябре или октябре – появилась Лена Падучева.
«Гутенмахер хорошо понимал, что построить информационную машину без участия лингвистов невозможно, – пишет Бирман. – Вскоре в лаборатории появилась группа девушек после окончания университета. Л. Падучева, З. Волоцкая, М. Ланглебен и другие начали работы по языковому обеспечению создаваемой машины вместе с программистами А. Бакеевой и Е. Коноплевой. Работой программистов руководила Н.Н. Рикко, яркая, способная выпускница мехмата МГУ, очень экспансивная девушка, страстно болевшая за порученное ей дело».
«Чуть позже в Лаборатории появились еще два логика, – вспоминает Борщев, – А.С. Есенин-Вольпин и И.Х. Шмаин108. Есенин-Вольпин тогда только что перевел книгу “Введение в метаматематику” знаменитого американского логика С. Клини109. Шмаин заканчивал мехмат МГУ и буквально не расставался с этой книгой Клини. Оба они были уже тогда известны не только и не столько своей профессиональной деятельностью».
– Илюша Шмаин был активный православный, – рассказывает Финн, – а до этого он был в группе людей, которых арестовали в 1949 году. У них кружок был по изучению буддийской философии. Ну, некий человек на них стукнул, – они знали кто, – и их всех забрили. Потом он вышел, но не имел официальной реабилитации – у него какая-то была филькина грамота, я даже помню: желтая бумажка, на ней написано было, что вот он освобожден, дело закрыто. А секретарь партийной организации ЛЭМа, некто Гаврилов, страшно возмущался, что принимают на работу этого Шмаина, что таких людей нельзя принимать, тем более вот такая бумажка. И Илья мне сказал: знаешь, меня не берут. Я жутко возмутился, пошел к Гутенмахеру и говорю: «Вы знаете, Лев Израилевич, если его не возьмут, я уволюсь – точно вам говорю, работать у вас не буду». – «Ну, зачем увольняться, – сказал Гутенмахер, – мы его возьмем».
– Через некоторое время, – продолжает Финн, – все это сообщество разделилось на две части: одна часть называлась группой математической логики, а другая – группой математической лингвистики. Во главе математической логики, естественно, был Владимир Андреевич, а во главе математической лингвистики был Вячеслав Всеволодович. В группу Владимира Андреевича тогда же был зачислен Шиханович – известный человек и для лингвистики сыгравший важную роль.
