– Семинар в МГУ, который организовали и возглавляли мой брат, Вячеслав Всеволодович Иванов и Петр Саввич Кузнецов, – рассказывает Борис Андреевич Успенский, – они вели до тех пор, пока Вячеслава Всеволодовича не уволили со скандалом из университета. И семинар после этого в университете продолжаться не мог, потому что Вячеслав Всеволодович стал фигурой одиозной, он просто не мог появляться в университете физически. И тогда Виктор Юльевич предложил перенести все это в Иняз. Туда мы и ходили: тот же Виктор Юльевич Розенцвейг, потом Апресян, который там работал, потом Ревзин и другие, представители Иняза, – они все ходили на наш семинар. Там он стал называться «Проблемы машинного перевода». По существу, семинар был тот же самый: с теми же участниками, с теми же руководителями.
– Там выступали пионеры структурной лингвистики и машинного перевода, – говорит Ю.Д. Апресян, – в частности Ольга Сергеевна Кулагина, Игорь Мельчук, Успенский и многие другие люди, которые в этой области либо непосредственно работали, либо так или иначе с ней соприкасались. Это был довольно интересный семинар, я был усердным его посетителем. Выступали там и другие замечательные люди, в частности Владимир Николаевич Топоров. Он тогда интересовался лингвистикой, но потом у него возникла более широкая область интересов. Это был абсолютно уникальный человек, по числу публикаций он превзошел Вячеслава Всеволодовича Иванова: у Иванова было за тысячу публикаций, а у Владимира Николаевича – за две тысячи!
Топоров человек замечательный и во многих других отношениях. Сказать, что это рыцарь без страха и упрека, это мало! Он был феноменально образованным человеком в очень различных областях. Даже как лингвист он был абсолютно универсален. Есть русисты, есть германисты, романисты и так далее, есть индоевропеисты, но его образование было гораздо шире. Очень долгое время он следил и за тем, как развивается лингвистика в Индии, Китае и разных других местах. Он 1928 года рождения, то есть ему было тридцать с небольшим лет. Он был прекрасным и собеседником, и товарищем. Я не могу сказать, что мы с ним дружили, – слишком разные, так сказать, статусы, – но у нас были очень хорошие отношения, абсолютно доверительные. Он во многих отношениях был уникальным. Например, у них была очень хорошая академическая квартира, в этой квартире у него был кабинет, заваленный книгами. При первом взгляде на кабинет, на всех столах и полках которого громоздилось невероятное количество книг, можно было подумать, что беспорядок. Но это был идеальный порядок: он точно знал, где какая книга лежит и откуда что надо взять. Я не могу допустить, что он не понимал своего масштаба. Но он никогда в беседе с кем бы то ни было не давал почувствовать разницу в масштабах, он абсолютно всегда общался на равных. Вячеслав Всеволодович Иванов тоже понимал свой масштаб, но он любил, когда и другие люди понимали.
«По своему составу, – продолжает Ревзин, – Объединение было более пестрым, чем семинар в МГУ: туда ходили многие преподаватели и аспиранты МГПИИЯ и те, кого они в свою очередь приглашали. Доклады на Объединении были, правда, куда менее интересные (добрую половину вначале сделал я сам, несколько докладов сделал Мельчук, по одному докладу сделали Кулагина и Молошная – других не помню). Но в основном Объединение было ценно как клуб, сюда приходили (в особенности после закрытия семинара в МГУ), чтобы встретиться с приятными людьми, поговорить, узнать новости, договориться о личных встречах. Обсуждения докладов были гораздо менее интересными, чем в семинаре, поскольку никогда не обходилось без нудных выступлений.
Пожалуй, интересно упомянуть доклад И.А. Мельчука о понятии системы. Дело не только в том, что доклад был блестящим, и не в том, что Мельчук предложил перейти от метафизической сущности “системы”, столь надоевшей уже всем, к свойству “системности” и дал ряд количественных оценок степени системности. Мельчук говорил очень страстно и серьезно, с огромным вниманием относился к замечаниям (помню, даже обрадовался замечанию В.А. Успенского, что в одном случае предложенную меру лучше заменить логарифмической) и был действительно той надеждой нашей лингвистики, о которой после первой встречи с ним заговорил Роман Якобсон.
А года через полтора Мельчук делал доклад о своей системе записи алгоритмов (потом отраженной в его книге[20]). Весь доклад, занявший минут десять, сводился к тому, что это надо записать туда, а это сюда, что всё очень просто и т. п.».
Многолюдный семинар при Объединении и выходящий под его эгидой Бюллетень Объединения по машинному переводу демонстрировали удачность идеи институции неясного юридического статуса. Она обеспечивала необходимую официальность и позволяла объединять под шапкой Объединения людей, занимающихся лингвистикой в разных местах. Это явно пришлось Розенцвейгу по душе.
