Состояние, в которое впала Лера после истории с Сашей – Наташей, больше всего походило на зимнюю спячку какого-нибудь животного. И поскольку она считалась больной, то отсыпалась по полной программе. Прихватив книгу, дремала с ней в своей комнате.
Вечером, когда приезжала из больницы мать, Лера несколько оживала и задавала ставшие уже ритуальными вопросы о состоянии Наташи и о том, когда же к ней будут пускать. Ответы были такими же ритуальными: состояние стабильное, когда пустят – не знаю. Иногда мать пускалась в научные объяснения, используя непонятную Лере медицинскую терминологию, и девушка, продираясь сквозь незнакомые слова, никак не могла уяснить, что же происходит с Наташей. Ей представлялось множество небольших, но страшных, судя по названиям, злобных существ, пытающихся обглодать Наташин позвоночник. И терпеливо дождавшись конца лекции, она обычно задавала один и тот же мучающий ее вопрос: «Мама, а ей очень больно?»
Александра Федоровна снова начинала пространные медицинские рассуждения о природе боли, пороге чувствительности, из которых Лера вновь никак не могла получить ответа на то, что ее интересовало. Почему-то ей важно было знать, какую боль испытывает Наташа. Это волновало гораздо больше, чем прогноз врачей относительно Наташиного будущего. На исходе недели мать заволновалась уже о состоянии здоровья дочери. Она поняла, что Лере надо встретиться с Наташей.
– Может, ты чего-то недоговариваешь, мама? Что на самом деле произошло? – пристала в очередной раз Лера.
– Сколько можно одно и то же перемалывать? – вздохнула Александра Федоровна. – Я уже рассказывала. Почему тебя так сильно это мучает? Словно ты испытываешь чувство вины.
– Конечно, мне не по себе. Или ты думаешь, я каждый день вижу, как люди выпадают из окон? Было бы подозрительнее, если бы меня это никак не затронуло.
– Приходи завтра в больницу. Попробую помочь тебе.
Лера бывала там и раньше. Но никогда еще больница не производила на нее столь тягостного впечатления. Среди сверкающей белизны, стерильной выхолощенности отчетливо виднелась граница, разделяющая обычную жизнь и нечто непонятное. Эта незнакомая часть жизни не притягивала к себе, как обычно бывает, когда человек сталкивается с неведомым, – наоборот, она скорее отталкивала, словно на двери висела надпись: «Опасно. Сюда лучше не входить».
С ощущением, что она забралась в запретную зону, Лера шла по отделению хирургии в поисках палаты с номером «2а». Там лежала Наташа. Нумерация на этаже была довольно запутанной, Лера дважды сворачивала не туда, натыкаясь взглядом на холодные металлические конструкции пугающего вида. Когда наконец-то искомая табличка замаячила в пределах досягаемости, она решила немного перевести дух, прежде чем войти. Дверь палаты резко распахнулась, и в проеме показалась высокая фигура в белом халате. Лера посторонилась, пропуская врача, но тот застыл, словно наткнулся на невидимое препятствие. Затем, притворив дверь, шагнул к девушке.
– Лера, – прошептал человек в белом испуганным голосом, – ты что, сюда?
– Что? – также прошептала Лера, узнавая Сашу.
Они не виделись с той самой ночи, проведенной в приемном покое. Не сговариваясь, словно соучастники преступления, они интуитивно сторонились друг друга. И теперь, глядя в Сашины испуганные глаза, Лера вдруг разозлилась. Злость была такой сильной, что захотелось ударить его, плюнуть на него, произвести какое-нибудь разрушительное действие, чтобы избавиться от неприятного чувства, бурлившего в ней. Она уже готова была взорваться, но Саша схватил ее за руку, уводя прочь от палаты:
– Пойдем. Мне надо сказать тебе…
Лера вырвала руку и злобно произнесла:
– Не хочу тебя слушать!
– Это важно. Очень. Выслушай, пожалуйста. – Он произносил слова, словно заклинания, глядя умоляюще, и она смирилась.
– Говори.
– Я… В общем… Она… Ну, ей плохо.
– Понятное дело.
– Да ничего тебе не понятно!
– Объясни по-человечески.
– Мне пришлось… Я… в общем, сказал… что это ты меня попросила… Ну, тогда, в классе.
– О чем я тебя попросила?
– Ну, чтобы я тебя… поцеловал.
– Что?!
– Я не смог, ну не смог сказать ей правду. Ей так плохо, что… Когда я все объяснил, ей вроде полегчало… Не знаю, может, это неправильно, но нельзя, понимаешь… ну нельзя ей знать, что было… Не говори, ну пожалуйста. Не надо.
От возмущения Лера не смогла ничего ответить. Она не знала, зачем пришла сюда, в больницу, что хотела сказать Наташе и почему это было так важно – увидеть ее. Настолько важно, что она не могла уехать в свой любимый Питер, пока не встретится с Наташей.
Она не знала, зачем все это было нужно, но понимала, что не сделать этого нельзя. Нельзя, и все тут.
Лера посмотрела на Сашу, на непривычно угрюмое лицо с нехарактерным для него выражением обреченной растерянности, и ей впервые стало жаль его. Вернее, к жалости это чувство имело лишь косвенное отношение. Наверное, это было сочувствие.
– Похоже, ты сделал свой выбор, – тихо сказала она, глядя ему в глаза.
– О чем ты? Не понимаю…
– Когда-нибудь поймешь.
Лера повернулась и пошла к палате «2а». Саша продолжал смотреть ей вслед.
