Она ретировалась, я стоял и смотрел на проклятый верстак, висящие путы, вглядывался, стыдясь себя, в разбросанный по полу гаража хлам.
Ушла, ничего не объяснив, но из этих оборванных слов вытек ужас, остался висеть в воздухе. И не растворялся.
«А ты к Наташке загляни, – сказал кто-то, – она всем нормальным пацанам даёт».
И вот обшарпанный подъезд пятиэтажки, обитая дерматином дверь, в пакете звякает пара крымского портвейна, звонок не работает, тук-тук. Привет. «Привет», – полуулыбка. Удивлена, но радушна. Бедный уют пожелтевшей от старости квартиры, тёплая теснота пятиметровой кухни, два потёртых стакана с золочёной каёмкой.
– Слышала, у вас там разгон от начальства, – говорит она.
Есть в ней особенность, которая задаёт первое впечатление, – небольшая родинка над верхней губой. Из-за этого, даже когда она серьёзна, видится полуулыбка, что-то смешливое, скрытая ирония. Большие доверчивые глаза, пухлые губы. Кажется, открытый, очень весёлый и лёгкий человек. Садится рядом на табурет, дружески касаясь плечом, улыбается, бросив взгляд. На внутренней стороне запястья мелькает продольный шрам. Тренькают стаканы.
– Да нормально вроде, – отмахивается насчёт работы.
Раньше работала медсестрой в большом госпитале, сейчас перевели поближе к краю, где её первый раз и увидел. Конечно, грязи и крови больше, статус не тот. Плюс мужланщина, сапоги, на «вы» никто не назовёт. Но, кажется, не особо и сожалеет. Приветливая, всегда говорит с раненым, в каком бы состоянии тот ни был. Обычно айболиты строгие, это тоже правильно, всё-таки здоровье – большая ответственность, много всяких мелочей и нюансов, которые нужно неукоснительно соблюдать и больному. Но она по-другому. Как мать. Пожалеет, разговорит, улыбнётся. Всегда спрашивает, кто дома ждёт, из каких краёв да что там хорошего. Плюс родинка…
– Никогда не видела моря.
Родинка подтягивается чуть выше и замирает. Опять полуулыбка. Глаза тоже застыли, переглядывают что-то в памяти. Кажись, вино уже действует. Точно. Вдали непрестанно ухает. Действительно, похоже на море. Давно я дома не был. Уже просто воспоминание.
– Посткоммоционный синдром, – поясняет она.
Говорит, почти у всех раненых наблюдается. Провалы в памяти, рассеянность, расфокусирование внимания. Это после сотрясений, баротравм, контузий. Ну я-то не ранен вроде. Просто здесь время по-другому работает. Что было недавно, видится в далёком прошлом. Или пять минут, а кажется – вечность. Смотрю на неё. Родинка блуждает вверх-вниз, копит очередную фразу. Губы разомкнулись, но не стали ничего произносить, снова смежились. Что-то хотела сказать. Лучше б сказала. Ведь не ранен. Пока что.
– Ах-ха. Богатства нет, привычка осталась… Так у нас во всём, – улыбается, по-дружески ерошит мне голову.
Не сразу понял, о чём она. Оказывается, движением головы отмахиваю чёлку, а волос-то нет. Стрижен под троечку. Волос нет, а привычка есть. Шучу, что на будущее. Навык не хочу терять.
– А я пытаюсь быть доброй. Тоже, наверное, на будущее. – Она отнимает руку от меня и отворачивается.
Тянусь к бутылке, как можно дольше обновляю вино в стаканах. Не хочу смущать.
– Хорошие у тебя вены, – проводит пальцем по моему запястью.
Это значит, если надо срочно вколоть, легко вены найти. Пусть ещё расширятся. Добавляю вина. Она пару секунд рассматривает свои ногти, прячет пальцы в кулак. Отмахивает русую прядь. Волосы у неё будто мелированные. Неплохо смотрится. То тут, то там светлая полоса. Это от перекиси. Льют литрами, у них прям канистры в приёмной стоят. Всё равно всё в пятнах. Кровь едкая, даже брезент до дыр стирается, полотна носилок драные. Не выдерживает брезент.
– Скорей бы уже всё закончилось.
Хоть и заявляет так, но сама боится думать – как должно всё закончиться. У неё брат на той стороне. Уже, наверное, и воюет. Там всех бреют. Интересно, чем, думает, должна закончиться война?
– Не хочу знать, – говорит она, – хочу, чтоб просто кончилась, и всё.
Контакты прерваны. Мамка и брат где-то в Кировоградской. Понятно, сейчас прям по семьям вражда прошла.
– Нет, – поправляет она, – ещё с пятнадцатого.
Хочет, чтоб у них было всё хорошо, пусть даже и ненавидят, всё равно друг друга уже не понять. Люди не хотят знать правду. Это больно.
– А иногда правда убивает, – добавляет она.
За неделю до войны, когда обстрелы начались, местных детей массово вывозили в лагеря. Через месяц-два стали родителям возвращать, кому в Горловку, кому уже в Воронеж, а некоторых родителей уже и нету. Вот как им сказать?
Главное, чтоб дети не умирали, а мы-то…
– На Новый год так накидывали… А я, дура, думала – салют.
Какое-то неправильное свидание. Сильно тяжёлые темы. По-другому должно быть. Интересно, давно ли ей дарили цветы? Хотя б один какой-нибудь цветок. Вот и я даже – взял портвейн, пришёл. Не видел вообще, чтоб тут кто-нибудь с цветами ходил. Может, не продают, не обращал внимания.
– Я вообще-то люблю одуванчики, – успокаивает она. – Представь, подул – и всё. Хрупкость мира. А юный – такой сочный, яркий… И у всех детей носы жёлтые.
