Никогда не забуду. Они стояли, получали гуманитарку. Девушка неопределённого возраста, с ней ребёнок лет четырёх. Вывезли из Бахмута. Ребёнок обернулся, увидел на мне камуфляж, вздрогнул, маму собой будто прикрыл и вытянул на обеих руках игрушку. Самое дорогое, что у него было. Кажется, какой-то плюшевый панда. Что-то я расклеился совсем.
– А в детстве любила цирк. Какое-то чудо.
Поднимает стакан, что-то выглядывает на просвет. Смотрит, как преломляется свет в насечке стекла, в каплях вина. Я в детстве тоже калейдоскоп любил. Родинка напряглась, выглядит серьёзной.
Всякое про неё говорят. Вроде застукали на бойце, поэтому и выперли со старого места работы.
– Пепел. Всё это – просто пепел, – говорит она. Наверное, про винный осадок в стакане. А может, и нет.
Неизвестно, что у них там под одеялом происходило, боец ничего пояснить не может, в отключке был. Она обосновала: мол, согревала своим телом. Парень сильно переохлаждённый был, тридцать два градуса, и посечён осколками, кровопотеря. Привезли, обкололи растворами, замотали, как мумию. Она осталась растирать, массировать, чтоб кровоток восстановить. Потом кто-то в палату зашёл, обнаружил её с ним в обнимку, почти голую. Скандал. Так рассказали.
– Веришь в судьбу? – поворачивает лицо, смотрит в глаза.
Э-э-э-э… Пока открываю рот, чтоб что-то сказать, она поднимает палец, произносит голосом робота: «И это правильно», задирает голову и смеётся. Тыщу лет не слышал девичий смех. Конечно, сказал уже, время здесь не так работает. Но честное слово, тыщу лет, не меньше.
– Знаешь, когда всё кончится, надену платье. Лёгкое-лёгкое. Белое-белое. И чтоб большие красные цветы на нём и чёрные стебли.
Какие-какие цветы? Что? Повтори, говорю, про платье. Она повторяет, что-то додумывая в уме, смущается. Конечно, я прекрасно слышал, просто хотелось, чтоб произнесла ещё раз. А лучше, чтоб повторяла и повторяла.
– Иногда себе боюсь сказать. В этом мы как дети.
Раскраснелась немного. Кожа у неё мягкая и белая. Будто и не юг здесь. Наверное, работа такая, постоянно по подвалам. Беру её ладонь, чуть влажноватая. Не отнимает.
Я уже не раз думал об этом – боюсь чувствовать. Боюсь любить и быть любимым, ощущать себя живым. Потому что снова буду хотеть жить, бояться смерти. Стану хрупким, уязвимым. Что вообще говорю такое… Кажется, охмелел.
– Этическая комиссия, – говорит она. – Обалдеть просто.
Это про тот случай с бойцом, из-за которого её сняли.
А меня что-то мрачные мысли нагрузили. Путаница какая-то в голове. Действительно, смешно же. Этическая комиссия. Просто обалдеть. Не могу удержаться, хохот прям. Этическая комиссия. Ну и ну. Почему-то становится так легко, так весело. Где там ещё бутылка?
– А у меня теперь никак не получается, – касается ладонью низа живота. – Даже в Ростов ездила, проверялась.
Только сейчас понял. Сразу не придал значения. Когда входил, бросил взгляд в комнату. Над неработающим телевизором, в уголке рядом с иконками, на полочке стоит фото. Наверное, она, кому ж ещё быть. Так вот. Держит на руках ребёнка. Просто пипец какой-то.
– Давай не будем… Но если будем, то давай.
Ничего не понял. Но согласен.
…И говорили, говорили, говорили, говорили, говорили.
Не хотел же ехать, но попросили. «Ещё разочек, редкий контент, сам понимаешь… Кто, если не ты?» Плюс какой-то гонорар замаячил.
И вот, степь да степь, бесконечная нитка шоссе, убогий ассортимент редких забегаловок. Не везде ещё успели положить новый асфальт, по пути, так сказать, всю душу вытряс. Таким и подъехал – бездушным, апатичным. Да и усталость.
Офицер комендатуры поднял брови, демонстрируя, что снимать особо нечего, но сам завёл машину, приглашающе махнул рукой. Значит, быстро управимся.
Так и произошло. Материала набралось от силы на трёхминутный ролик.
– Не успели доделать. Или материал кончился, – подытожил офицер и пнул ногой лежащий каркас металлического стула.
Такой же, готовый, стоит в бывшем административном помещении, уже и послужить успел, ещё два недоделанных здесь, в ангаре. Пока в процессе изготовления – нет подлокотников, креплений для ног, монтировочных пластин. Без спинок, но сидушки уже приварены, тоже с широким отверстием, как и на готовом. На стульчак похоже. А так не стул, конечно, а целый трон. Массивный, широкий, с трезубом в навершии спинки.
– Заморочились по феншую, прям.
Действительно, искусно. Герб сварен из гнутого прута, рядом кое-какие витиеватые рюшки. На том, что уже в кабинете стоит, в спинке прорезь в виде сердца. За исключением этой эстетики, всё достаточно грубо, не чищено, не полировано. Всё-таки утилитарный предмет. Не для выставок.
– Зачем ещё, неужели одного не хватало? – задумчиво произносит офицер.
Наверное, спрос был, раз делали. По мастерской разложены и другие массивные изделия, вроде бы мирного назначения, – ажурные части оград и ворот, решётки, пара сейфов, части чего-то непонятного. По периметру – стеллажи с профилями разного сечения, трубами, стопки обрезков. Гараж большой, раньше служил автотранспортному предприятию, потом, видимо, перешёл частнику.
