Я сделала ещё один шаг, словно позабыв о своих ранах. Они так же искроточили, как и раньше, столь же болезненно ныли, но я вновь обрела возможность двигаться. Уходи! — взмолилась Элфи, на этот раз самоуверенный голос треснул, пошел волнами, наполнился страхом и самым настоящим животным ужасом. Ужас пах жертвой, победой и искрой. Ещё шаг, умоляла я саму себя. Ещё один, плевать, что девчонка молит меня о пощаде. Где твоя насмешка, маленькая дрянь? Где твоя уверенность, где твоё величие перед жалкой калекой? Где твоя искренняя жалость, грязная рабыня? Что же ты молчишь? Где твоя колкость, язвительная острота, где насмешка, ухмылка, презрение? Туча таяла, становясь всё меньше и меньше, вновь приобретая облик маленькой беззащитной девочки. Опасливо озираясь и не понимая, что происходит, она спешно призывала себе на помощь песок, пыталась всунуть руку в жуткую перчатку.
Меня охватил азарт — и чувство полной власти над девчонкой, вновь ставшей маленькой. Я успела посмотреть ей в лицо, надеясь увидеть там злость и страх, неизбывный ужас, бороздки, оставленные слезами обиды.
На меня смотрело само презрение. Презрение Богини, которая предлагал мне, жалкой смертной, дар вечной жизни, но я пренебрегла им. Гордо отказалась, разве что не в лицо плюнула. Я размахнулась и, что есть сил, влепила девчонке пощечину.
Элфи как-то слишком легко, словно мешок, набитый тряпками, отлетела в сторону, а мою руку словно обожгло. Ладонь отчетливо помнила тепло её щеки, а я торопливо вытерла её о штанину, в надежде найти где-нибудь поблизости бочонок с водой. Смыть, смыть этот мерзкий, гадкий удар, избавиться от него. Сама виновата — успокаивало меня подсознание. Вредная девчонка, заигравшаяся, возомнившая о себе невесть что. Пусть знает, как со мной связываться!
Рабыня поднялась на колени, не найдя в себе силы подняться на ноги. Я взмахнула рукой — инстинктивно, сама не понимая, что делаю, а давешний хлыст, верное оружие, вновь лег мне в ладонь. Тяжелый хвост змеей тащился по земле, угрожая ужалить в любой момент. Девчонка подняла голову и я отпрянула — на миг мне привиделась Аюста и давняя, казалось, бывшая в прошлой, далекой жизни сцена. Юма закидывает девчонку себе на колено и…
Элфи не плакала. Словно стойкий оловянный солдатик, никогда не знавший иных чувств, она презирала меня. Теперь уже не просто взглядом спокойных глаз, теперь уже всей своей сутью. Я вновь отпрянула, замедлив шаг. Душу оцарапали слова Дианы. Она точно так же презирала меня, когда пыталась объяснить мне что я — слова, застрявшие в глотке, что я идея, потонувшая под весом ежедневных проблем. Должна была лечь текстом на бумагу, расписаться тысячью слов о чьей-то незавидной, а, может и наоборот, судьбе. Кто я — спрашивала я себя ночами, спрашивала у Лексы, Трюки, Крока, Дианы, у бесчисленного количества людей и не очень. И каждый называл меня по-разному.
А я не недосказанность. Я — не прекрасный рисунок и даже не книга, ни поэма и не этюд. И никогда, наверно, им не была и стать не могла. Элфи предлагала мне слиться — воедино, сделать частью себя, позволить мне, части меня — выйти в свет. Есть ли жизнь после родов? Есть ли жизнь после того, как тысяча станков отпечатают тебя на белых страницах? Есть ли она, когда впитавший в себя добрый десяток тысяч слов читатель спокойно вздыхает и ставит томик на книжную полку?
Для Элфи — есть, а для меня? Почему так вышло, скажите мне? Почему вышло так, что какая-то идея, прообраз свободы, словесная голь, ширпотребная книжонка может, а я — не могу? Почему меня лишили и за что? Это несправедливо.
Несправедливо, шепнули мои губы. Я злилась — на весь мир, Диану, прежнюю хозяйку, Лексу. Всё могло бы быть иначе, сделай они чуточку больше. Поднатужься они все чуть-чуть — и я была бы красивой бабочкой на асфальте. А, может, солнышком, домиком, ещё чем-нибудь, какая разница? Я была бы живой, понимаете? По-настоящему…
Мне на миг показалось, что по лицу девчонки скользнула холодная ухмылка. Словно прочитав мои мысли, она смеялась надо мной, смеялась над тем, как я ничтожна по сравнению с ней. Потому что я-то уйду, а она здесь останется. Сегодня она не смогла меня поглотить, но она-то всё равно явит себя миру, а я навсегда останусь куском пластика — никому не нужным, кроме Лексы. И нужным ли хотя бы ему?
Несправедливо…