Я отчетливо слышала их разговор. Пелена молчания — что Трюки, что Элфи вдруг прорвалась, лопнула, как переполненный пузырь, ворвалась в меня звоном, скрежетом, шелестом. Они не дерутся, почему-то поняла я, они беседуют — вот только беседа эта смертельная, опасная, злая. Укол насмешки, острота сатиры, мощь ругательства. Недоделок! Грязная девчонка! Остророгая образина! Пустынная оборванка…
Лезвие сверкнули, прежде чем вонзиться — всей пятерней, прямо в мягкую шерсть единорожки. Завис, ослаб треугольник меча, медленно растворяясь в воздухе, опадая тающей искрой. Голубая, но не кровь — нечто иное рванулось наружу из Трюки. Лошадь покачнулась — неуверенно, сделала шаг назад. На миг мелькнул её облик в мире людей — обычная, плюшевая игрушка, не совсем чистая, потрепанная. Словно этого было мало, Элфи вонзилась в Трюку и второй перчаткой — желая рвать, резать в клочки, драть с корнем, вырывать из нутра голубое нечто, медленно тающее во мраке. Тот с жадностью поглощал подношение, мне даже показалось, что благодарно урчал от вожделения и голода. Искра, с грустью поняла я. То, что даёт нам жизнь. Не кровь, конечно же, а сама жизнь. То, благодаря чему мы можем говорить друг с дружкой не используя при этом голос. То, что двигало мои шарниры, то, что заставляло меня чувствовать боль, то, что давало мне возможность учуять запах искры — вкусной и…
Элфи не скромничала. Ей нравился вид поверженной, повисшей в её объятиях грузной и тяжелой противницы. Неестественность сквозила в этой картине, где маленькая девочка умудряется удержать на руках огромного единорога. Жуть вперемешку со страхом скользнули мне в душу, прошлись мурашками по телу, ударили в голову неизбывным ужасом. Потому что маленькая стерва, что весь бой сохраняла хладнокровие, столь же хладнокровно сейчас смотрела на меня. В глазах у маленькой бестии мелькал азарт и желание ещё одной победы, ещё одной смерти и, почему-то, милосердия. Я покачала головой из стороны в сторону, прежде чем поняла, что уже не стою на ногах, что они подкосились, что я рухнула, как подкошенная и нелепо пытаясь отползти назад. Ей было меня жалко. Я хотела, чтобы мне это показалось, я хотела, что это была выдумка, игра воображения при испуге, но девчонка смотрела на меня с жалостью. И ей было жалко меня не потому, что сейчас я умру, совсем нет. Причина была другой…
Хлыст взметнулся, щелкнул прямо у неё перед носом, давая понять, что страх — хороший гость, но хозяином он не будет. Я не знаю, откуда во мне взялись силы. не знаю, когда я вновь успела оказаться на ногах. Хлыст теплой, наполированной рукоятью скользнул мне в руку, обещая слишком много. Он обещал мне защиту.
Словно ожившая змея, не подчиняясь мне, он предупредительно щелкнул перед рабыней ещё раз. Отгонял? Пугал? Давал понять, что с нами лучше не связываться? Не знаю…
Оружие может быть живым? Ну, если куклы могут, то почему бы и оружию на миг не обрести нечто вроде жизни? Вот только могут ли баловаться подобным искры, как я — не знаю. Хлыст дернул меня в сторону и я, теряя равновесие, качнулась в сторону — в самый подходящий момент уходя из под стремительного рывка пятиконечной молнии. Вреш-ш-шь, прошелестели жуткие лезвия перчатки, не уйде-ш-ш-шь… «Слышала нашу беседу, маленькая?» — прозвенели кольчужные звенья перчатки, — «Понравилось, хочешь поучаствовать?»
Не хочу, угрюмо подумала я. Не хочу драться. Не хочу беседовать так, чтобы после этого на задворках мирозданья, на грани рассудка, в черной тиши ночи оставался только один, а второй истекал, исходил искрой, исчезая навсегда. Трюка, кажется, ещё была жива. Брошенная на произвол судьбы, недобитая, она производила уже не столь грозное впечатление. Плюшевая Диана сдулась, могучую волшебницу окунули мордой в грязь, указали истинное место и бросили, как ненужную игрушку. Как мышь неразделенной любви, вдруг грустно поняла я и тут же осеклась. Не о том думаю, ох, вот уж точно не о том.
Во взгляде Элфи на миг проскользнуло нечто вроде удивления — не моими бойцовскими навыками, конечно, чему-то другому. Жалость сменилась интересом, любопытством ребенка, желающего прямо сейчас прикоснуться к интересной игрушке, потрогать её, помять в руках и разобрать на части. В том, что девчонка хочет сделать со мной последнее, я не сомневалась.
«Думаешь, ты живая? Думаешь, ты на самом деле живешь? Ты кусок пластика с шарнирами, ты кукла, которых в мире сотни тысяч, если не миллионы. Ты всего лишь пародия, насмешка, кривая ухмылка — да-да, как у разбойника — ты искаженное отражение жизни» — пели мне клинки. Хлыст молчал, не отвечая на выпады. Он разил мою противницу пренебрежением, щитом от её невысказанных слов. Он строил незримую стену уверенности, обращая в крошево каждое её новое оскорбление.
Хлыст щелкнул. Моя рука сама направила его, на миг узрев брешь в защите Элфи. Точнее сказать, девчонка отскочила в сторону и как-то неловко пошатнулась. Поскользнулась? Оступилась? Не знаю.