Наверно, вот что чувствует леденец, когда его выплюнут изо рта. Кииислятина, проговорит детский голос и скривит мордочку. Никто не кривился. Трюка уходила медленно и не торопясь. Лекса гордо, словно генерал, восседал на её спине. Маленькие ручки крепко вцепились в гриву, как в гарант собственной безопасности. Хочется встать, а сил уже нет. Закрой глаза, попросила я саму себя. Закрой пожалуйста. Так будет не страшно умирать…
Мир дрожал. Казалось, дом серьезно заболел и теперь его шатает из стороны в сторону. Того и гляди рухнет, осыплется, оставив в напоминание о себе груду битого кирпича. Квартира пустовала.
Подняться не было сил. Я умираю? Хотелось бы знать. Тарелка с кашей валялась на полу рядом со мной, белесая жижа разливалась по полу, валялся раскрошенный в клочья детский стул
Мне было странно, страшно и смешно. Странно, что я ничего не смогла противопоставить Трюке, даже защититься от её нападок. Неужели её искра настолько сильнее моей? Страшно мне было от того, что, кажется, Смерть в самом деле была где-то неподалеку. Дом развалится, осознавала я, ещё немного — и он не выдержит. Рухнут все воспоминания разом, уйдут в небытие — и что будет тогда? Я не знала.
Хотелось смеяться. Кто же знал, что я кончу свою жизнь вот так? Великая агент ОНО, исполняющая просьбу самой Дианы, служка Страха, которой следовало быть более осторожной, и просто кукла сейчас бессильно валяется на полу.
Мне верилось в спасение и не верилось в то, что Трюка действовала сама по себе. Мне казалось, что это безумие — одно из тех наваждений, что одолевали меня здесь. Посмотреть туда, дотронуться до того…
Она придёт, верила я. Одумается, поймет ошибку и не бросит, просто не может бросить, она не предательница. Мне вспомнилось, как именно обвинение в предательстве мне хотелось высказать ей в глаза больше всего на свете, и смутилась.
Страх был прав. Прав во всём, а я, как обычно, наивно глупая дурочка. Кукла — слово само легло на язык. Мной играются все. Мной игралась беспечная хозяйка, потом меня крутила, как хотела Повелительница Тьмы Юма, а теперь — хотелось горько ухмыльнутся и залихватски мотнуть головой, — какое унижение, теперь мной играется плюшевая игрушка Трюка. Аномалия, говорил мне Страх, а мне хотелось убежать в крохотный мирок собственных надежд и неверия. Там тепло, там светит солнце, там Шурш жизнерадостен и невредим. Там Трюка — улыбается, а не смеряет всех холодным расчетливым взглядом.
Тарелки посыпались на пол, огласили комнату дружным трезвоном. Где-то в другой комнате рухнул, не выдержав дикой качки, шкаф.
Каша, мне показалось, поползла в другую сторону — дом накренился, а она усердно ползла вверх по гладкой поверхности линолеума. Приподнялась, приняв причудливый облик любопытной змейки, поозиралась мордочкой по сторонам. Галлюцинации? Слово незнакомое, выползшее из недр сознания, показалось мне смешным, и я улыбнулась. Умру, так хоть с улыбкой!
Каша почернела — словно некто в миг добавил в неё чернил. Обратилась грязной кляксой, начала разрастаться, в миг скользнула ко мне вязким, ароматным щупальцем. Ну, кто у нас там был? Заяц, как идеальное представление о зиме и дне обновления? Востроносая и дерзкая девчонка, которой я дозарезу в куклах понадобилась? А теперь вот и каша — не иначе как самая идеальная каша из тех, что можно себе вообразить — она-то прикончит меня быстрее, чем рухнет весь дом по кирпичику. Веселье продолжалось, сил хватало только на то, чтобы улыбнуться. Я умираю? Да нет, просто валяюсь никчемной колтушкой — но скоро, скоро мной таки закусят! Юма, верно, в своём личном аду для аномалий от зависти и злости желчью исходит, ядом брызгает. Это надо же — мной сегодня закусит…
— Лежим, значит, — спросили у меня, и я не сразу поняла, кто говорит. Сгусток каши навис над моим лицом, словно примеряясь, за что лучше кусать — за нос или за губу? Я зажмурилась — то ли от страха, то ли от желания не видеть разинутой пасти — пасти? — того, кто сейчас поглотит меня.
Вязкая, противная, липкая до отвращения масса шлепнулась мне на лицо, растекаясь по всему телу — стремительно, торопливо, по-хозяйски. Вот и всё, подумалось мне, вот и всё…
Руки дернулись, словно в конвульсиях и в тот же миг налились силой. Где-то внутри меня — или рядом со мной? — устало вздохнул знакомый голос. До обиды, до боли, до счастливого восторженного визга.
— Тебе не удалось, я понимаю, не удалось. Непросто, она сильная, умная, очень-очень умная — Страх, казалось, успокаивал меня. Винился в том, что раньше не пришёл на выручку, клялся в том, что спешил со всех своих отростков густой тьмы — и мне на помощь!
Тело наполнялось силой, вновь подчиняясь мне и в то же время — кому-то другому. Доспех, облепивший меня с ног до головы, бесстыдно исследовал меня, щупал, осматривал, прикладываясь холодом льда к больным местам, норовя залечить раны и унять боль.
Страх обтягивал меня, заключая в кокон своей свободы.