— Надо уходить, — почти елейным голосом пояснил он мне, когда я вновь оказалась на ногах. С потолка сыпалась пыль. Дом заревел, разваливаясь на части, откуда-то сверху — в окно это было видно, ухнули несколько кирпичей. Прогрохотав, цепляясь за все, что только можно, словно ища спасения, по пологой стене покатился жестяной балкон, роняя в падении горшки с цветами, доски, коробки.
Покачиваясь, словно как тогда, когда я оказалась в теле Мари, я выскользнула в дверной пролёт. Скользнула взглядом по лифту — его раскрытые двери манили, обещая скорое отправление вниз. Слишком скорое, суховато подметил Страх. Бежать вниз, предположила я — прямо по ступенькам? Мне вспомнились десятки и сотни, может быть даже тысячи лестничных пролётов, прежде чем мы взобрались сюда. Не успеем, подумалось мне. Спасибо тебе, Черныш, что пришёл на помощь, но — неуспеем.
Мне представилась картина того, как рушится потолок — валится бетонной, неумолимой плитой, давит, разбрызгивая ошметки, размазывая по пока ещё непроломленному полу. Стало противно.
Мой импровизированный доспех потащил меня в сторону окна.
Зачем, спросила я.
Зачем, спросил он в унисон со мной. Зачем лестницы, когда можно и так?
Я скользнула на подоконник. Оконная рама уже давно сияла отсутствием стекла. На корточках сидеть было очень неудобно. Помнишь, ты спрашивала. Что будет, если кукла разобьется? Казалось, Черныш смеётся надо мной. Помню, одними лишь губами шепнула я — и мы сделали последний шаг. Дом рухнул сразу же после этого. Будто наш прыжок — крайняя отмашка, которой он ждал, а затем, ухнув с облегчением, рассыпался по единому кирпичику.
***
Зимосвисты, казалось, познали вселенскую мудрость. Прятались где-то здесь, на лестничной площадке — и наигрывали свои нехитрые мотивы. Тускло светила лампа, рядом со мной валялось несколько окурков. Пепел сероватой пылью расползся рядом со мной, испачкал штанину. Пустая банка — хотя откуда я знаю, пустая или нет? — стояла рядом, хвалясь мятыми боками, как произведением искусства. В воздухе витал аромат свободы.
Свобода нынче изволила вонять дешевыми сигаретами, кислятиной пива и освежающим сквозняком, что пробивался сквозь пробитое стекло. Мне тепло? Мне холодно? Не знаю. Куклам не бывает…
Хотелось лежать до бесконечности. Так выглядит смерть? Как подоконник многоэтажного дома? Где-то высоко слышались голоса, то и дело гудел лифт, шумел раскрываемыми дверьми то выше, то ниже. Иногда пробивался пьяненький смех — несколько девчонок с парнями, кажется, были всего на этаж выше.
Черныш не торопился напомнить о себе. Замолк, словно его никогда и не было, словно мы умерли. До одури хотелось вспомнить — а было ли падение? Было ли страшное, стремительное и смертонесущее приближение земли, хруст, боль?
Я встала. Получилось не сразу — несколько раз я заваливалась — кукольное пластиковое тело отзывалось болью, словно мир за это время уже позабыл обо мне, успел отвыкнуть от моих выкрутасов.
Я пожелала тридцать три несчастья тому паршивцу, что оставил сигарету, в пепле которой я умудрилась измазаться. Посмотрела вниз — до пола было почти такое же расстояние, как если бы я прыгала со стола.
Допустим, подумала я, пытаясь унять навалившееся головокружение. Допустим я спрыгну — и что дальше? Есть где-то гарантии, что это тот же самый дом, в котором живёт Лекса, а не другая многоэтажка, может быть, даже в другом городе? Да что там, горькой пилюлей коснулось меня осознание, даже если я нахожусь в соседнем доме напротив, мне никогда не вернуться к Лексе.
Вспомнились разом все рассказы, что я успела прочитать в сети, все жалобы и байки о оживших куклах, что и с детьми говорили, и людьми таинственным образом управляли, и что только не делали. Куклой быть проще, но куклы — злы от природы, вещала из недр памяти предательница Трюка.
Прыгать вниз, на пол? Холодная плитка манила к себе успевшими заплыть грязью узорами и сыростью, холодом залежалого снега. Спрыгнуть можно — куда дальше? С другой стороны, оставаться тут опасно — вдруг кто-нибудь из компании свыше решит опуститься на этаж, увидит меня и… и что тогда? У меня будет новый хозяин или хозяйка? Или надо мной вволю поиздеваются, как когда-то? Я вдруг поняла, что не стерплю. Не смогу остаться равнодушной, неподвижной, неживой.
— Не торопись, — буркнул Страх и я чуть не ухнула вниз от неожиданности. Заготовленный прыжок вниз вдруг обернулся неуверенным шагом назад.
— Вернуться надо, — мне казалось, что Черныш где-то далеко. Его голос звучал столь неуверенно и тихо, что мне быстро представилась фигурка, кутующаяся в теплое пальтишко, спрятав лицо за большим воротником. Вернуться, мол, надобно, а то холодно.
— Как? Я даже не знаю, где я.
Страх решил, что я недостойна каких бы то ни было объяснений. Моё тело дернулось — как марионетка, ведомая не самым умелым кукольником. Глянь на меня со стороны сейчас — и не маленького человечка увидишь, а страшную, сгорбившуюся фигуру, бьющуюся в страшной агонии. Кукла, в которую вселился бес.
— Смотри.