Захотелось облизнуть губы. Крок, не замечавший меня до сего момента сверкнул желтым глазом, глядя прямо на меня, оскалился. Наше с Чернышем тело впечаталось в стену, а я поняла, что меня видят. Губы — это образ, поняла я. У страха не может быть губ, рук, носа, ничего не может быть. Желания, мысли, чувства — могут. Они существуют вне образов, их можно лишь раскрасить в подобающие цвета.
Крок кинулся на меня, стремясь уловить. Я облачком, тысячью сознаний расплылась, ушла у него из лап, растворилась у него за спиной. Мне казалось, что я вижу Крока со всех сторон сразу, что у меня объемное зрение. Вижу, как он припал на одно колено, как вздымается желтая грудь, как перекатываются мышцы под кожей — на спине, руках и ногах. И досаду в глазах я тоже видела. А мне хотелось, чтобы он меня боялся!
Засмеялась, заклубилась вокруг старика неосязаемой дымкой. Старик втягивал большущими ноздрями воздух. Наше с Чернышем тело — ослабленное, но все ещё живое стекало по стене черной бесформенной кляксой. Ещё мгновение — и оно придёт в норму. Интересно, если я сейчас — тут, то где Черныш? Он единственный и полноправный владелец моего тела? Мне стало неприятно от мысли об этом, а Крок сразу же ухмыльнулся. Стоило мне подать хоть признак, хоть намек на собственный образ, сожаление о своем теле, как безудержная фантазия и жизненная искра торопились восстановить баланс. Мы можем, когда-то говорила мне Трюка, не иметь здесь тел. Но искра не любит бесформенности. В конце концов, можно целиком раствориться в сознании человека и стать его частью, но при этом — погибнуть.
Погибать я не хотела.
— Маленькая, гадостная, паршивая девчонка, — Крок не говорил, плевался словами. Я попыталась взглянуть на него с точки зрений эмоций. Я же ведь сама — Страх, должна уметь чувствовать эмоции своих собратьев. Трюка наверняка могла.
Он не испытывал по отношению ко мне абсолютное ничего. Серая стена безразличия не давала мне прочесть о дальнейших действиях старика. Умело закрываясь от моего любопытства, он продолжал.
— Ты же всего лишь рисунок — мелом на асфальте. Девочка, цветочек, домик. Детская кукла, которой положено пить чай среди товарок, заплетать косички и…
Могучее тело набросилось на меня в тот самый миг, как я, оскорбленная его словами, хотела доказать старику, что я вовсе не кукла. Крок знал, прекрасно знал, что после этих слов не я — моя искра взбунтуется, что образы сами всплывут в моей голове и…
Могучий прыжок прервался красивым до кинематографичности падением. Черная кошка — гигантская и злая, собственным телом столкнула Крока в сторону, заставила удариться о близстоящую колонну. Та не выдержала удара и рухнула. Интересно, а если переломать здесь все опоры — потолок рухнет или нет?
Черная кошка, Страх во плоти, Черныш, объединенный с моим телом. Где то там, за грудой черной лоснящейся шкуры, когтей и клыков прячется миловидная девушка. Или уже нет? Что, если Черныш поглотил меня, а от меня осталось лишь бесформенное сознание, которое вскоре растворится?
Черныш, воспрявший силой и духом, получивший так необходимый ему отвлекающий маневр не дал подняться старику на ноги, тут же пригвоздил его обратно к полу. Тяжелые лапы давили на грудь Кроку, когти и клыки норовили вцепиться в лицо. Тщетно — великан отшвырнул от себя Черныша, как нашкодившую кошку.
— Линка, ко мне, ну! — я услышала утробное рычание Черныша, и стрелой рухнула, уткнувшись в черную шерсть. Темнота ударила мне по глазам, захотелось вскрикнуть.
Неприятные ощущения того, что сама я собираюсь из воздуха, что из прежней свободы меня заковывают в тесные рамки обычного и ничем не примечательного тела заставили меня взвыть. Словно как в тот раз, когда из своего сна я возвращалась в кукольную оболочку. Вой оглушительным ревом пронесся по зале. Устрашающим, мощным, грозным.
На миг мне показалось, что мы растем, становимся больше. Пантера ширилась, обрастала мышцами, моё тело внутри неё существовало в первозданном нетронутом виде. Черныш не тронул его, даже не предпринял попытки поглотить хотя бы частицу.
Крок помотал головой из стороны в сторону, словно стремясь прогнать наваждение, сделал шаг назад, поерзал когтистой рукой у себя на груди в поисках нити бус. Оная трофеем блестела на правой лапе Черныша, правда, в ней не хватало уже двух или трех жемчужин. Я не знаю, как ему удалось её снять, и как удалось так ловко окрутить ей собственную лапу, но это придало нам сил. Гораздо больше, чем требовалось для того, чтобы одолеть Крока. Уже не паршивая кошка и даже не пантера — нечто ужасающее, воющий кошмар, несоразмерный, огромный, всемогущий — вот чем стали мы. И мы бросили всё своё могущество на старика.