— Иди же ко мне, иди, иди, иди… — её голос дрожал от нетерпения. А моё тело, вдруг набрав силы, приподнялось. Я обрадовалась собственному успеху, может быть, не всё так уж и плохо?
Всё и в самом деле было не так уж плохо, всё было гораздо хуже, чем я могла себе только представить. Моё тело двигалось без моей на то воли. Рука дернулась, словно ведомая неким кукловодом, медленно опустилась на покрытую пылью древесину. Я ползла к ней — как жалкий раб, на коленях. Верно, захоти она и я склоню перед ней голову и паду к лапам. Разве что о пощаде молить не буду. Но ведь это только пока.
В её взгляде был неутолимый голод, терзавший на протяжении нескольких лет. Наверно, будь у неё язык, она бы облизнулась. Всё ведь возвращается на круги своя — меня хотели съесть, я спаслась, теперь меня вновь хотят пустить на ужин. Беда лишь в том, что в этот раз я ничего не могу исправить.
Стало смешно — великая и могущественная, нет, не Трюка — Юма не смогла пожрать меня, но вместо неё это сделает обыкновенная плюшевая мышь. Уверена, если где-то есть ад для аномалий, то ей будут показывать момент моей смерти целую вечность.
Я моргнула, забывшись всего на мгновение. Трюка, верно, решила увидеть мою гибель воочию, а потому уже была здесь. Выжидала, подглядывая откуда-то из-за угла, наслаждалась моментом, а сейчас не упустит возможности отпустить какой-нибудь едкий комментарий в мою сторону. Нечто противное на прощание, дабы я познала всю свою ничтожность перед смертью и отдалась во власть гибели без лишних трепыханий.
Палка — по крайней мере это больше было похоже именно на неё, явившаяся в воздухе, заострилась с одной стороны, став напоминать иглу или зубочистку. Получившийся клин обрушился на ту нить, что связывала меня с мышью, разрубив её. Моя пожирательница, кажется, взвыла от досады и нежелания признавать, что долгожданный обед больше не принадлежит её власти. На мою спину что-то надавило — несильно, но ощутимо — не иначе как плюшевая единорожка решила оседлать меня саму. Через мгновение нас окружил вихрь, закрывая от новых нападок брошенной игрушки, чтобы выплюнуть через мгновение уже на компьютерном столе.
Хлопнула входная дверь, прозвенела связка ключей, рухнувшая на тумбочку — Лекса вернулся домой. Я его еще не увидела, но меня уже успела коснуться вся гамма его усталости и раздражения.
Трюка, спасшая меня от неминуемой гибели, стояла там же, где и оставил её писатель, а вот я валялась на столе. Интересно, почему она спасла меня? Почему в самый последний момент пришла на помощь? Или это была не помощь? Возможно, ей хотелось, чтобы в будущем за мной был должок. Возможно, она просто продемонстрировала мне то, что со мной станется в случае, если я не признаю её власти. Возможно — тысячи всяких разных возможно, так и лезущих в голову. Сегодня вечером у нас с ней состоится разговор — давно назревший, а теперь и попросту необходимый. Пришло время расставить все точки над «и».
Лекса ворочался во сне. Беспокойно, словно не мог найти подходящей позы для лежания. В комнате было душно — перед сном он, зачем-то, закрыл все окна. Словно пылавшая огнем, жарила батарея, да так, что жарко стало даже мне.
Я сидела на компьютерном столе, свесив ноги с края. В последнее время это было единственным моим ночным развлечением. Смотреть на то, как писатель мирно посапывает в две дырки, да болтать ногами из стороны в сторону. Мне нравилось ухать с головой в мир собственных фантазий и размышлений, где не было место аномалиям и Трюкам, где я была человеком и могла быть с Лексой сколько душе угодно.
Временами на меня накатывала грусть. Я видела, как нить сновидений Лексы вьется в ночи, как ловко ухватывается за неё Крок и его мелкий собрат, как вальяжно ходит в его сны Трюка. А мне туда вход был заказан. Голубая единорожка наотрез отказывалась пускать меня, вышвыривая обратно с каждым разом. Если я такая вредительница, как она говорит, почему же не делала этого, когда я была с Лексой там, в столице?
А нить, словно зная о запрете, манила меня всё больше и больше, словно мечтая увлечь в страну воображения писателя.