— Просто вот так сидел на диване и вдруг стукнул себя по лбу — а не стать ли мне писателем? Так, что ли?
Трюка вновь оценивающе посмотрела на меня. Моя наглость, кажется, была ей не по вкусу, а я сделала себе заметку на будущее — держать язык за зубами, спрашивать более учтиво. Гордость гордостью, но уж пусть лучше Трюка смотрит на меня нейтрально, чем как на врага. Быть её врагом — я это осознала, крайне опасно.
— Нет, конечно же. У него уже были задатки. — моя собеседница снизошла до ответа, видимо, решив пока не оскорбляться. — Он любил читать, сочинять истории. Даже начинал что-то писать мальчишкой. Ему было до жути интересно наблюдать, как мысль, долго томившаяся в закоулках сознания становиться словом. А потом оживает перед читателями в воображении. Его бывшая хранительница — он звал её Ирой, начала сдавать и терять свои силы. Когда-то она умела задавать тон его жизни, наполняла его — надеждой, сама же подпитывала её, избрав любовь к девушке своей подпиткой. Разлад отравил её душу — и оставил в самом Лексе долго не заживавшую рану. Крок очень долго старался и ему удалось справиться.
Крок, вспомнила я. Почему же он мне ничего подобного не рассказал? А, может быть, просто забыл? Старость ведь. Или, история рассказанная Трюкой — вымысел от начала до конца? Тогда кто же там, на самой верхней книжной полке? Диана почему-то предпочла умолчать, что эмоции могут обращаться в хранителей? А если верить моей плюшевой выскочке — она родилась именно из этой, обреченной любви…
— Если тебе показалось, что Великая и Могущественная изменила своё мнение о твоей жалкой персоне, советую подумать ещё раз. Я спасла тебя лишь по той причине, что она могла съесть твою искру — и тогда погребенное, забытое чувство вспыхнуло бы в нём с новой силой. Он забыл бы Мари, точнее, поставил бы её на планку ниже, а свою бывшую любовь — превознес. И, боюсь, от этого нет лекарства.
— Почему же тогда вы держите её наверху? Это ты её туда посадила?
— Нет. Лекса сам, однажды, зачем-то положил её туда, а потом забыл. Словно перерос свою былую страсть, вышел на новый уровень понимания, оторвался от старого. Я не хочу, чтобы Лекса страдал.
— Тогда почему не избавитесь от неё? — переформулировала я свой первый вопрос. В который раз мне стоило прикусить язык. Однажды моя болтливость меня и погубит, впрочем, однажды с Юмой и так чуть не погубила…
Трюка не ответила. Не пожелала зря сотрясать воздух словами, верно, решив, что я просто не смогу понять всей важности. А, может быть, хотела, чтобы я догадалась до этого сама? В конце концов, она не обязана рассказывать мне абсолютно обо всём.
— Трюка… можно я буду обращаться к тебе так?
— Великая и Могущественная Трюка, — незамедлила вставить моя собеседница, обидевшись на мою невнимательность
— Великая и Могущественная Трюка, — покорно повторила я, — а ты тоже — эмоция? Часть эмоции? А Крок? Ведь если верить ему и тебе — Лекса тогда ещё не был тем писателем, каким стал сейчас.
— Крок родился из страха.
— Из страха? — сегодня, верно, была ночь моего удивления.
— Мальчишку по ночам мучили кошмары. Плюшевый крокодил сестры оказался как нельзя кстати. Его было приятно обхватить обоими руками, прижаться к нему, согреться — и надеяться, что он защитит от кошмаров.
— Хочешь сказать, у каждого ребенка так? Что каждая игрушка, на самом-то деле, живая, достаточно лишь очень сильно её полюбить, или очень сильно бояться по ночам?
— Нет. Не каждая. Тебе ведь говорили, что каждый человек, наполненный искрой чуточку больше, чем обычно, создаёт себе хранителей. Так вот, как ты понимаешь, Лекса мог сделать из крокодила сестры хранителя. А вот сама его сестра была на это неспособна.
Ещё один ответ на некоторые вопросы рухнул в копилку моих знаний. Мир раскрывался передо мной с новой стороны, становился щепотку вопросов меньше, на чуточку проблем тоньше и на уйму новых задач толще. И интересней.
Может быть, жизнь — это интерес? Странное понятие — жизнь. Прячется в самых простых, обывательских вещах, а ты пробуй найди-отыщи. Докумекай-догадайся. Если бы мне было не интересно говорить с Трюкой, если бы изнутри меня не снедало любопытство, если бы мне не хотелось посмотреть на мир снов Лексы — воочию, смогла бы я жить? Была бы эта жизнь хоть на капельку такой же яркой, как сейчас? Позабытая мной цепь определений — что же такое жизнь, казалось, вот-вот пополнится новым звеном. Зазвенит, зазвучит, пробьет колокольным звоном у меня в ушах — и тогда я вновь коснусь жизни. Стану к ней на полшажочка, но ближе. Что ждёт в конце пути? Не знаю.