Рог Трюки ярко светился, исходя магией, рассыпая повсюду тонкую, красивую пыльцу — как у фей из той рекламы молока. Шурш по прежнему не двигался. Не торопясь подавать признаки жизни и в какой-то миг я подумала, что старания нашей волшебницы — напрасны. А что, если он умрёт? Ещё одна гиря вины рухнет на мои и без того хрупкие плечи — не потону ли я в потоке грязи и чужих обид? Мне казалось, что Крок бросится на меня — с обвинениями, с угрозами, криками, но он молчал, даже не смотрел в мою сторону. Я пыталась посмотреть ему в глаза, понять, о чём он думает. Кажется, ни о чём. Кажется, старик и сам ухнул в аут, следом за своим собратом
— Линка?
Я вздрогнула, удивленно посмотрев на Трюку. Первый раз она назвала меня по имени. Мне вдруг захотелось вспомнить, а называла ли я при ней хоть раз своё имя — или она каким-то чудом вырвала его из Лексы? Прочитала мои мысли, мою память?
— Боюсь, — единорожка ухмыльнулась, и меня передернуло от получившегося жуткого лошадиного оскала, — теперь у тебя теперь нет выбора.
Много, ой как много раз я спрашивала саму себя — кто я такая? Что я такое? Почему я живу, это ведь против науки. Легко всё объяснить одним словом — аномалия! Аномалия, мол, и неча тут больше репу чесать, раздумывать. Аномалия — качают головами ученые мужи, поглаживая седые бороды. Аномалия! — восторженно пищит очередная журналистка на телеэкране, торопясь хоть кому-нибудь, да сунуть микрофон под нос. Аномалия, вздохнут несчастные, кого не избежала участь стать её свидетелем или, что хуже, участником. Парнишка с собачкой. Где бы он был, если бы не Черная Куртка?
Вопрос бился, словно горох о стену, а ответ спрятался где-то в недрах мирского бытия. Спроси я об этом Диану — ответит? Или пожмёт плечами? Трюка, по крайней мере, не ответила.
Мы шли — долго и нудно, а, может, мне оно просто так показалось? Унылый пейзаж, что некогда хвастал цветущим лугом и кристальным озером, сейчас нагонял разве что тоску. Пару раз я споткнулась, один раз упала, вымазала руку в чем-то черном, липком, грязном. С омерзением обтерла руку о штаны, а хотелось сунуть её — под горячую струю из крана и смыть, смыть как можно скорее.
Это страх, пояснила мне Трюка. Знаешь ли ты, что такое человек? По-твоему, это прямоходящие куски мяса, что просто умеют разговаривать? Все эти певцы, поэты, музыканты и писатели, художники и скульпторы — у них, представь себе, всё одинаковое. Две руки, две ноги, посередине… Но ведь что-то же отличает, да?
Да. Я согласно кивала головой и не хотела ничего говорить. Общая атмосфера давила на меня, словно собиралась и вовсе — раздавить. Раздавить, расплющить, размазать по черной жиже, лежащей на земле. Сделать частью этой жижи. Меня передернуло от отвращения, Трюка, кажется, не заметила.
Мне хотелось спросить у неё — куда мы идем? И каждый раз я, набравшись смелости для вопроса, замолкала. Откладывала его на потом — ну, еще десяток шагов, ещё шажочек — и обязательно спрошу. И так до бесконечности.
Я смотрела по сторонам, то и дело оглядываясь — в ушах стоял звон надоедливой мошкары, но самой её нигде не было. Мне было противно, жутко, мерзко, неприятно. Мне казалось, что само это место, как только я ступила на землю, как только измазала черной жижой подошвы ботинок, возмутилась. Возмутилась, что я посмела здесь вообще идти — и сейчас придирчиво осматривала меня. Мне на миг показалось, что меня раздели, что деревья, камни, загаженное озеро, даже синий круп Трюки, который я лицезрела — все смотрят на меня. Трогают взглядом, касаются, раздевают, норовят проникнуть в потаённые уголки тела, чтобы потом пойти дальше. Нащупать в теле слабые места, трещинки души, чтобы скользнуть потом в неё саму — в душу и уж тогда…
Люди многогранны, говорила Трюка. Она не обвиняла, не объясняла, а будто рассказывала мне старую байку, историю; а я была невольным слушателем. Голос волшебницы стелился, плыл мне прямо в уши, был спокойным и умиротворяющим — хоть что-то хорошее, за что можно уцепиться. Хоть что-то знакомое, пусть и пугающее.
Не раз меня посещала мысль: вот сейчас она заведет меня подальше, в самую глубь, а потом исчезнет. Испарится, уйдет обратно — она же может перемещаться, только моргни. Может в реальном мире, а тут-то, тут-то уж наверняка! И что мне тогда делать?
— Людей нельзя судить по одежке, по внешнему виду — этому их учат ещё в школе. Толстый — не значит плохой. В очках — не значит заучка. Их учат искать главную суть. Что-то запрятанное глубоко в самом человеке. Глубже, чем в животе, может быть, даже гораздо глубже, чем в душе. Ты знаешь, кто ты?
— Я — аномалия.
Трюка, кажется, смеётся. Мой ответ, кажется, пришелся ей по вкусу и в то же время… «Ты аномалия», — соглашается со мной рогатая чародейка. Только это ведь поверхность. Наружа, так сказать, прямоходящее мясо. Та, которая хотела расправиться с тобой ведь тоже была аномалией, но вы ведь были разными.