Нож не торопился, нож застрял в ножнах и не желал выходить на улицу, вместо этого холодные пальцы Страха коснулись моих век, раскрывая глазницы. Смотри, зло шептали они, смотри. Тысячи «не ты ли» застряли у меня в глотке.
Смотри, во все глаза смотри и не говори, что не видела. Смотри. И я смотрела. Сплю, спасала я саму себя, свою веру, свой крохотный маленький мирок. Его стены и без того трещали под напором навалившихся вопросов и сомнений, а увиденное стало той самой последней каплей. Стены лопнули, пошли паутиной трещин, разломились на части. Я стояла рядом с маленьким чудом. Идея сияла благородным золотом, играла бликами на солнце, а мои руки — я видела себя со стороны! — тонули внутри. На лице застыла сладкая улыбка идиота, собиралась слюна в уголке губ. Глаза широко раскрыты, глаза видят перед собой тысячи чужих судеб, строки идеального текста, вселенную в буквенном коде и Бога — толстого Бога, что вот-вот подарит им всем жизнь.
Птицы перепрыгивали с ветку на ветку — образы в этом причудливом саде образности? Почему-то в тот же миг вспомнились мыслежуки. Трюка стояла, наблюдая за мной. Так смотрят за мухой под микроскопом, дабы выловить удобный момент — и впрыснуть какую-нибудь дрянь. Колбочка — филигранный пузырёк с неимоверно красивой, резной пробкой явился как по мановению палочки. Зачем тебе, когда-то спрашивала я у Трюки, когда она отрезала крохотные кусочки у отползающей, отступающей тьмы. Нужно, говорила она, закрывая бутыль. Как можно бороться с тем, кого не знаешь? Я изучу, обещала голубая волшебница. Изучу и пойму.
И поняла, наверно. Пузырек завис в воздухе дамокловым мечом над миром. Иссякни сила искры Трюки, померкни хотя бы на секунду — и бутыль разобьется, а в предсмертном стоне посуды послышится отчаянье обреченного мира.
Он рухнул стремительной каплей и разлетелся в дребезги. Острые осколки, один из них порезал шкуру Трюки у правого копыта, она обиженно зашипела. Изголодавшиеся узники, почуяв свободу и запах пищи, ринулись, разрастаясь прямо на ходу. Крохотный страх — всегда страх? И он будет расти, не зная пределов, подтвердила Трюка фразой из далекого прошлого. Предательница Трюка.
— Ты… ты… она… — мой вопрос никак не хотел звучать словами, хотел остаться лишь заскорузлой догадкой, несущественным домыслом, шуткой.
— Нет, — Черныш распластал меня на земле. Повалил на спину, требовательно раздвигая мои ноги, заставляя в очередной раз ощутить собственную наготу и стыд. Шальное касание по животу, что-то теплое ласкает бутон груди. — Конечно же, нет. Она не моя слуга, иначе для чего всё это представление?
Цирк. В многочисленном арсенале слов Лексы нашлось самое подходящее тому, что пришло мне на ум. Актеры — плюшевые игрушки, эмоции и аномалии скалились звериными мордами, норовили напугать, скорчить рожу, оскалить клыки. Сегодня на арене цирка Страх-Черныш и его дрессированные крокодилы на лошади-единороге, спешите видеть! Почему-то ко всему этому хотелось добавить ещё одно слово. Блядский цирк…
— Шурш! — вдруг вспомнила я. Перед моими глазами возникла сцена, когда Крок склонился над собратом, как над поверженным рыцарем и не знал, не знал куда деть собственную силу, потому что она была бесполезна. — Ты…
— Я. Конечно же я, — Черныш не отрицал, а вновь коснулся моих глаз. Вздрогнули от холода веки…
Шурш выползал из болота — смешной зеленый огурец, с улыбающейся мордой. Всегда улыбается, подумалось мне. Открой он сейчас пасть, оскалься сотней зубов — и всё равно добродушная улыбка никуда не денется. Ребенок, догадка сменилась осознанием. Шурш, сколько бы ему ни было лет, оставался ребенком.
Трюка выскочила из-за ближайшего пригорка. Никто ничего не почуял, жаловался потом Крок, коря себя за безалаберность, за недосмотр, за тысячу провинностей. Бедный старик и не знал, не смел подумать, что давняя помощница примет облик черной кошки. Черныш, вдруг ахнула я — именно таким он был в моих снах, именно таким я видела его и сейчас. Шурш не сразу понял, что произошло — не ожидая от союзницы подлости, он молчаливо наблюдал за её трансформацией и…
Как ты могла, поинтересовалась я у пустоты, не особо надеясь на ответ. Страшные челюсти подхватили безвольное тельце, не успевшее даже подумать о сопротивлении, сомкнулись несколько раз, швырнули наземь. Черные лапы выпустили когти. Казалось, что огромная кошка играет с мышью. Мне захотелось зажмуриться. Трюка, повторила я. Как ты могла. Как ты могла?
Мало тебе — в голосе Страха была издевка? Сейчас, обещал его тон, сейчас я покажу тебе ещё, сейчас я покажу тебе больше, дай только срок!
— Не надо, взмолилась я и Черныш, кажется, послушался.
