Трюка не умеет двигаться, поняла я. Там, в мире людей я кукла, у которой полным полно шарниров. Я могу двигать руками, ногами, крутить головой в своё удовольствие — а Трюка, что может она? Перемещаться, когда кто-нибудь моргнёт глазами? Появляться из ниоткуда и исчезать в никуда? Можно ли было доказать, что ты живая всего лишь мыслью, а не действием? И посчитала бы это местная система за жизнь?
— Почему она… — девушка из квартиры глазела прямо на меня, но, казалось, не видела. Её не смущало, что дверь раскрыта настежь. Обнаженная, она не без презрения разглядывала собственное отражение, подмечая то один, то другой недостаток. — Почему она отступила?
— Предпочитаешь, чтобы наоборот? Преодолела, сломала твой заслон, разорвала на тебе одежду? — последнее её предположение вогнало меня в краску, а я потупилась, вмиг потеряв всякий интерес. Неужели знает? Догадывается? Видит меня насквозь, знает о каждом моём шаге, любовалась, поди, издалека, когда Черныш овладевал мной? Я зло посмотрела на Трюку, собирая всю ненависть в единый кулак. Мерно шевелилась белая грива, цокали копыта — осторожно, словно на каждой ступеньке таилось по десять сотен ловушек. Она идёт впереди, подсказал мне проснувшийся здравый смысл. Впереди тебя и навстречу опасности. Это для того, чтобы стать живой, заголосило сомнение, едва разлепив глаза. Это для того, чтобы уберечь тебя, вмешалось чувство дружбы. Как ты относишься ко мне, Трюка? Вопрос камнем висел на языке, собираясь сорваться в самый неподходящий момент. Почему я не спрашивала у неё об этом раньше?
Девочка обращалась в девушку. Не очень красивую, но симпатичную, полнотелую, с толстыми, жирными косами волос, томными глазами и пухленькими губками. Она очень похожа на Лексу, отметила я про себя. Прямо таки женская ипостась, разве что менее грузная, не такая массивная, более изящная. Я улыбнулась — глупо-глупо, усердно борясь с приступом вдруг подступившего смеха. До того самого момента, как дерзкая мысль, поначалу зародившаяся, как продолжение своей несмешной шутки, вдруг показалось мне не такой уж и необоснованной. Я вглядывалась в её лицо и каждый раз с ужасом находила подтверждение своей догадке. Квартиры в этом доме — дни, недели, месяцы? И каждый раз — новое действие, нечто запоминающееся навсегда. Ячейки чужой памяти, заполненные образами, моделями прошлого. Изысканные, изящные, утонченные — мебель каждый раз представлялась новой, словно только что купленной, на полках не было пыли, ярко блестели корешки глянцевых обложек книг.
В глазах рябило от этой идеальности, становилось тошно. У каждого свои представления о жизни. У каждого своя модель бытия — у кого-то больше, у кого-то меньше. Много ли нужно женщине, когда у неё есть любящий муж, маленький сын и любимая работа? И воспоминания, те самые, в которые так приятно ухнуть с головой пятничным вечером. Шелестят страницы фотоальбома, отматывая назад месяц, год, десятилетие — и по прежнему жив муж, широко улыбается, и по прежнему мал и глуп сын. Ещё никого не уволили с работы, ещё никто не ушёл на пенсию, ещё не разбито старое зеркало — мириады «ещё не», приторно пахнущие сладким чаем, сдобой и теплом. Так, наверно, пахнет, ностальгия.
Девочка, девушка, женщина, убаюкивающая на руках сына — пухленького, симпатичного и милого. Тогда его ещё никто не называл звездой, тогда ещё Крок был всего лишь плюшевым крокодилом, тогда в нём ещё не горел яркий костёр искры. Мы были не в Лексе, мы были в его матери…
***
— Уныло, банально, простенько. Его мать, в конце концов, обычный человек, — пояснила мне Трюка, поправляя собственную гриву левым копытом. Крохотный порез, прятавшийся под синей шерстью, мелькнул всего на мгновение и тут же исчез.
Бутыль чужой подлости рухнул о мраморные плиты чужих надежд, что расплыться черной кляксой отчаянья и боли. Неужели Черныш в самом деле говорил правду, неужели…
Или показалось? Я пристально посмотрела на копыто моей спутницы, в надежде разглядеть столь примечательную деталь. Но шрамик умело прятался под шерстью, а просить чародейку показать свою ногу — значит, выдать себя с потрохами. С другой стороны — что мешало Чернышу заприметить этот самый порез, а потом показать всё так, как ему выгодно.
Одурманил, винила себя я. Одурманил, затянул, опутал сетью. Купил за пару часов жизни — настоящей ли? Вспомнит ли Мари о том, как была куклой? Может, и не вспомнит, а вот я никогда не забуду те прекрасные моменты, как была живой.
Быть живой, это… это… это не как здесь, обладать лишь тенью, наброском жизни, это нечто большее, что невозможно объяснить словами. Сладкий яд, отрава, приносящая невыносимую боль, отчаянье, проблемы — и лучший наркотик, которым хочется наслаждаться до бесконечности. Пусть яд, пусть больно и живот пучит, пусть его.
