Цвета смотрели на меня. Для них я была в новинку, для них я была новым инородным телом. Пришельцем, чужестранцем, мимо проходящим незнакомцем по улицам деревни. Любопытные, словно все мальчишки мира, они покидали образы — всего лишь на миг, чтобы уставиться на меня пугающим отсутствием глаз. Знаете, как жутко, когда вы чувствуете чужой взгляд того, кто глаз лишен? Того, кто по определению смотреть на вас не может?
Они пытались определить, что я такое — новый цвет? И если да — почему не бегу вместе с ними к миллиону изображений? Здесь их много, бери любую, на выбор, становись вместе с нами! Закрась собой будни голубым, стань зеленым, словно зависть, стань розовым, как клубничное мороженое.
Нет, я не цвет, через некоторое время им стало это понятно. Может быть, тогда я новая картина? Образ из будущего? Кто его знает, но почему бы и нет? Они коснулись меня. Сложно объяснить, что такое прикосновение цвета — это луч? Это спектр вокруг тебя, заполняющий всё вокруг.
Цвета застыли в нерешительности, словно в их несуществующий разум пришла дикая, до безобразия, мысль, что я могу быть опасна. Что вот только коснись меня — и погибнешь навсегда, потеряешь цвет, станешь белесым, бесцветным, прозрачным. Легко ли творить в мире, где все цвета прозрачные? Где каждый образ разливается, что вода?
Синий оказался смельчаком. Он коснулся моей руки — мягко, тепло, влажно, словно собачий нос. Я не успела отдернуть руку, как осознала, что синий — это цвет платья мамы. Красивого платья, которое хочется и самой одеть, и на куклу нарядить, и цвет далекого, крохотного счастья, на пару с печалью; мальчишка — вихрастый, вредный и рябой уходит куда-то в синий куртке. На губах — насмешка, на языке — невысказанная насмешка, а в ушах она так и звучит. А следом за ним синим пахнет бриз и ночное, сумеречное время.
Красный подарил мне образы чая — крепкого, ароматного, горячего. И страх — капля крови из пореза. И аромат яблок — красных, вкусных, спелых…
Зеленая трава. Изумруд в серьгах мамы. Зависть, почему-то, тоже зеленая и очень некрасивая. Гроб, обитый бархатом, смертная тоска, слезы, плач. И работа, работа, работа.
В мире Мари было много цветов — они хвастались друг перед дружкой оттенками, хвалились яркостью, игрались меж собой — сливаясь воедино, словно в попытке породить нечто новое.
— Художники видят мир иначе, чем писатели. Собственно говоря, каждый творческий человек — особенность. У каждого свой мир. У кого-то замок, у кого-то огромный завод, а кто-то — море цвета, среди которого можно плыть до самой бесконечности.
Я хотела что-нибудь ответить Страху, да ничего не приходило на ум.
— Что это? — сначала я приняла появившуюся вдалеке точку за очередную игру цвета. Но она росла, ширилась, разрасталась с нашим приближением, пока не обратилась в огромный, черный якорь. Якорь был разломан, торчал струпьями облома, мерцал в дивном свете и, казалось, очень медленно таял. Я осмотрелась, в надежде увидеть обломок — такой же толстый и витой, только с кольцом и обрывком цепи. Тщетно.
— Помнишь, как девчонка отдалась твоему человеку сразу же после того, как он сказал ей, что его… как это? Выдают? Отдают?
— Издают, — поправила я, подплыв к якорю чуть ближе. Черный струп был заполирован, место слома, казалось, вот-вот начнет блестеть, как новенькое.
— Трюка, твоя великая и могущественная, маленькая и надменная, поставила этот якорь несколько лет назад. Видишь, как он наполирован? Его пытались убрать, его пытались поглотить — много раз. Но он сломался сам после заветных слов.
Мне вспомнилось, каким радостным вернулся Лекса вместе с Мари, как пылали их щеки — обоих. Бесстыдством, страстью, любовью?
— Этот якорь…
— Держал её любовь на привязи и не давал ей реализоваться. Тем не менее, не давал ей породить подобное чувство к кому бы то ни было ещё.
Я поежилась, будто бы от холода. Жестоко? Да, жестоко, знать бы ещё зачем это нужно было Трюке. Почему нельзя было дать волю их чувствам — сразу? Почему именно после издания книги? Страх, кажется, тоже не знал ответа на этот вопрос. Впрочем-то…
— Откуда ты знаешь? Как ты узнал, что это за якорь?
Мне показалось, он самодовольно ухмыльнулся. Уж поверь, детка, промурлыкал Черныш, почти все аномалии умеют ставить такие же…
До ужаса хотелось принять душ. Скинуть с себя надоевшие шмотки, бросить их наземь со всей возможной небрежностью и ступить под тугие струи воды. Мне казалось, что я грязная с ног до головы. Не было никакой одежды, лишь Черныш извивался по моему телу плотной стеной брони, уже не раз и не два спасая от удара. Смертельного удара. Защитники замка, стоило мне только явится к его порогу, восприняли меня как самого смертного врага. Тысячи, наверно, сотни тысяч Лекс с одинаково озлобленным выражением лиц. Луг за моей спиной тонул в жирных черных кляксах. Армия Черныша прибывала из глубин сознания писателя, бурным потоком лилась — из заскорузлых и забытых кошмаров, из заплесневелых опасений и страхов, из всего, чего когда бы то ни было боялся сам Лекса.
