Нет, я вовсе не привередничаю, да и вымыть голову — некогда было пределом моих мечтаний. Теперь же — вот она, струя воды что есть мочи разбивается о керамическое дно, жаждет, когда же мне намажут волосы шампунем, а мне стало страшно. Мечтать о чем-то и делать это здесь и сейчас — вещи абсолютно разные, а иногда всё выглядит не так, каким казалось изначально.
Над раковиной висело зеркало и я смогла увидеть себя — щуплая, девичья фигура, космы черных, покрытых пылью волос, роскошные ресницы над глазами — не рисованные, а самые настоящие.
Коричневая масса сгущенным молоком пролилась мне на голову, а я почувствовала стойкий и приятный аромат шоколада. Это теперь так будут пахнуть мои волосы? Мне понравилось.
Посвежевшая и вымытая, я наслаждалась спокойствием. Хотелось закрыть голову и провалиться — не в черную бездну ничего, как обычно, а в некое подобие вчерашнего сна. Так вот что испытывают люди, когда примут душ? Или, не тоже самое? Надо будет спросить об этом у Лексы.
Парнишка занимался тем же самым, что и вчера. Грозно нависнув над клавиатурой — мой словарный запас пополнялся не по дням, а по часам, — он строчил очередные злоключения несчастной девочки эльфийки.
Я удовлетворенно выдохнула, и продолжила смотреть в экран компьютера. Смерть в очередной раз явилась затем, чтобы лишить малышку её драгоценной хозяйки. А несчастная рабыня, будто не осознавая своего счастья, противилась этому изо всех сил.
— Почему она спорит со Смертью? Ведь если хозяйка умрет, она станет свободной. — поинтересовалась я и, немного погодя, добавила, — своей собственной.
— А кому она кроме своей хозяйки нужна?
— Ну, она могла бы жить самостоятельно. Если она такая отважная девочка, что может спорить со Смертью и даже находит в себе силы, чтобы отогнать её — она и одна как-нибудь справится.
— А она не хочет — одна. Ей не нужна такая свобода, в которой нет хозяйки. Женщина была единственным человеком, который обратил на неё внимание. Единственная, кто всё это время заботилась, защищала, оберегала, изредка баловала сладостями…
Мне стало неудобно. Я представила, что ночью Лекса будет умирать, хрипя в агонии, страдая от нестерпимой боли, а некий шаман в черной накидке из шкуры медведя, нависнув над ним, с усмешкой будет смотреть на меня. А я буду протестующее пищать, пытаясь прогнать эту страшную бестию прочь. И, что справедливо, я в самом деле буду всеми силами стараться сделать это. Лекса уже успел стать для меня не просто человеком, нашедшим меня. Он успел стать для меня хозяином. Что будет, если я так и буду его называть? Неприятным уколом сознание напомнило о том, что через десять… уже через девять дней он упакует свои вещи обратно в сумку, обвесится подарками и сувенирами. А меня оставит здесь.
— Ты куда? — поинтересовалась я, стоило ему только встать из-за стола.
— Вернусь скоро. Подождешь?
Как будто бы у меня был хоть какой-то выбор. Юноша щелкнул парой кнопок на компьютере, запустил какую-то программу. Передо мной мелькало многообразие образов. Вспыхивали белые прямоугольники, вещая о каких-то очень важных вещах, угрожающе моргал красный круг, текст которого я не успела прочитать, моргнул синим треугольник, но через мгновение скрылся, как только Лекса с раздражением выругался.
— Что это? — экран моргнул белым, а передо мной возник целый список каких-то странных названий и застывших изображений. Лекса щелкнул по одной из них указателем — и в тот же миг крохотное изображение увеличилось в размерах, став шириной во весь экран. Немолодой мужчина в кепке и очках грозно и смешно хмурил брови.
— Посмотри, пока меня не будет. Я скоро вернусь.
Дверь отворилась, а Уставший Критик все продолжал и продолжал рассказывать о ошибках и нелепостях незнакомого мне фильма. Хоть я и видела его в первый раз, но мне он показался очень смешным. Лекса вернулся с большущим пакетом в руках, сквозь который черным проступала пузатая бутылка.
Пакет рухнул рядом со столом, а бутыль в тот же миг перекочевала в руку молодого писателя. Заученным движением Лекса скрутил голову-пробку. Засевший внутри змей отозвался грозным шипением, но изошел белесым дымком, растворился в воздухе.
— Что это такое ты пьешь?
— Черный ахес — довольно крякнув после первого глотка ответил мне Лекса. — Хорошая вещь, жаль, что ты не можешь попробовать.
Да, подумала я, наверное, жаль.
— Он же черный, этот твой ахес. Разве что-то черное может быть хорошим? Не знаю как у остальных. А у меня этот цвет всегда ассоциировался с чем-то плохим и нехорошим. Парень лишь пожал плечами в ответ — откуда мол, мне знать? Нравиться просто, вот и пью.
— А он не вредный?
— От него только жопа растет. Вкусный он. — отозвался он и зарылся в недрах пакета. Тот возмущенно зашуршал, но выпустил из своего чрева несколько пышущих жаром бутербродов с коричневой корочкой котлет.
— Вкусно… — проговорила я, поиграв этим словом на языке. — Что это такое ваше вкусно? Я слышала его раньше.
— Сложно объяснить, малыш. Сложно и. наверно, невозможно.
— Невозможно? Почему?
