Я не знала. Что мне делать. Радоваться, что меня не бросили? Вопить от ужаса, пытаясь докричаться до Лексы — может быть, он сумеет оставить меня где-нибудь в укромном уголке? Нет, он не послушал меня, сделал по своему, и сейчас даже не захочет слышать. Ни про Юму, ни про то, что ему грозит опасность и… а грозит ли ему опасность вообще? Мысль, столь долгое время таившаяся в недрах сознания, наконец, явилась на свет. С чего я взяла? Почему Повелительница Тьмы не может высосать его сразу? Почему ей для этого нужна я? Он привезет меня, а я окажусь всего лишь приятным сувениром из Столицы. Может быть, он даже подарит мою бездушную тушку какой-нибудь маленькой девочке. Мысль об этом окончательно успокоила меня.
Колеса стучали на стыках рельс. Откуда знаю? Звук очень похожий, а я почему-то уверенна, что именно так стучат колеса на стыках рельс. Кто-то топтал — прямо рядом с сумкой, словно целая вереница ног выстроилась в очередь — пробежаться рядом с пакетами издавшегося писателя. Вокруг — умиротворенное спокойствие и быт. Кричат о чём-то дети, верно, подравшись из-за игрушки, что-то бессвязно бормочет в телефон женщина. Ваши билеты? Проверяем билеты, — спокойно идет контролер. Я поморгала. Женщина в синем комбинезоне, шмыгая носом, обращалась ко мне. Чего она хочет от меня? Еще одна проекцию Юмы? Теперь-то уж зачем?
Руки сами протягивают к ней какой-то ворох резанных листов, прямоугольник карточки. На столике, за которым я сижу — прозрачная бутыль с водой. Слева — большущее окно, за которым медленно пробегают угловатые в ночной тиши деревья, тусклые фонари, запоздавшие мобили. Прямоугольник карточки ложится на стол, гулко бухает штемпель, оставляя сиреневый круг с россыпью аббревиатур. Слышу визг — это в самом деле дети — мальчик и девочка, дерутся из-за плюшевого медведя, вырывая его из рук друг друга. Мене нетерпеливо и раздраженно окликивают. Ну, чего вам ещё, недоуменно озираюсь я по сторонам? А, билеты забрать…
Сон, очередное наваждение. Жмет ремень брюк, надо перестать есть на ночь черный хлеб. Так не бывает. Сходить в туалет сейчас или потом? А, вдруг, сумки украдут?
Я — Лекса. Хочется глубоко вдохнуть, словно не хватает воздуха. Мне хочется, а Лексе нет. Я вижу его глазами. Что я опять натворила? — паническая мысль в тот же миг родилась, и умерла под напором мыслей писателя. Я слышала их так, будто бы он общался со мной, как обычно. Не читала, не видела, не представляла образами, а просто слышала их. Как будто он говорил вслух. Хочется почесать пониже спины, а ещё не все спят. Увидят, неправильно поймут. И в носу поковыряться охота…
Иллюзия, мне так хотелось, чтобы это было всего лишь иллюзией. Мне только кажется, на самом деле у меня просто разыгралось воображение. Бывает такое — всю жизнь оно молчало, а тут вдруг…
Вагон опасливо шатнулся, замерцала, угрожая потухнуть, лампа, кто-то свалился с верхней полки, огласил проход медвежьим ревом. Из моих рук — то есть из рук Лексы, выскользнул телефон, заскакал по полу. Наступят, почему-то подумала я, увидев в панике просыпающихся людей. Босые, они спрыгивали на пол, не зная, что и думать. Террористы! — громко, протяжно и, наверно, запоздало заголосила толстая тетка с выжженными рыжими волосами. Поезд заскрежетал тормозами по рельсам, а вагон настиг новый удар неведомой силы. Началось, угрюмо подумала я, без лишних эмоций. Казалось, что сейчас мне все равно. Лекса был взбудоражен, но спокоен, готовый действовать. Бросился к какой-то старушке, помог ей подняться. Один человек настырно проталкивался вперед, сверкая в тусклом мерцании лампочки стеклами солнцезащитных очков. Вагон качнуло еще раз — на этот раз уже гораздо сильней. Засбоила проводка, прежде чем погрузить людей в всепоглощающую тьму. Мне казалось, что еще секунда — и я услышу громогласный и победный гогот Юмы. Неужели это всё — ради одной меня? Точнее сказать — из-за одной меня? Неужели она погубит столько людей только для того, чтобы поесть?
Я попыталась встать, но не вышло — я сейчас где-то в мозгу Лексы. Моё тело упрятано глубоко под ворохом пакетов с сувенирами и сумок. Мелькнула мысль о том, что если моё тело лопнет — я уже никогда не смогу вернуться в него обратно, так и застряну — тут. Или не застряну — растворюсь.
Третий толчок был самым мощным. Скрежет метала, вопли, ор и крики, просьбы о помощи, бесконечный поток брани то и дело перемежающийся с славословиями и молитвами Белому Лису. Вагон накренился, застыл, на мгновение — а потом рухнул. Очки надо было снять, подумала я…
***
Я не знала, что телевизор может столь красноречиво молчать. Сидела на чем-то твердом, обхватив колени руками, и смотрела перед собой — прямо в монитор. На диване, изредка поправляя солнцезащитные очки, восседал Черная куртка, лениво копошась рукой в вазе с конфетами. Камера репортера умело выхватывала кадры — огнеборец, смело сбивающий пожар струей воды, машину амбулаторной, толпы медиков, ворох раскрытых чемоданов, изодранных сумок, копошащихся на ветру пакетов. Какого-то человека накрыли простыней…
