— Ладно, — наконец, выдохнула она: — Великая Трюка попала в беду. То, с чем нам пришлось столкнуться — тварь необычная, слишком быстро развивающаяся. Не знаю, откуда она родом, но она питается из Лексы. Видишь ли, страх способен питаться страхом, это звучит вполне логично. Но этот умудряется пожирать всё — вдохновение, любовь, радость, извращая их на свой манер.
— Именно по этой самой причине он не мог писать в последние дни?
Единорожка только кивнула головой. Мне на миг захотелось приосаниться — в конце концов, меня вдруг признали нужной, необходимой в деле спасения Лексы. Может быть, именно поэтому-то Трюка меня тогда и спасла от мыши неразделенной любви? Но ведь она же тебя к ней и закинула, отозвался внутренний голос. Может, стоит погодить с выводами, узнать, что придется делать?
Я испугалась — что, если сейчас Трюка скажет, что я должна самовольно принести себя в жертву для того, чтобы спасти писателя. Я не могу этого проверить, но и не в силах смотреть потом на то, как умирает мой спаситель. Диана, её ехидный голос, хихикнул где-то на задворках сознания, вкрадчиво шепнул о том, что я буду вынуждена на это смотреть так или иначе. Буду ежедневно глядеть на то, как он исходит искрой, испаряется, и потом…
— Мы пытались ему помочь. Я перерыла все его хорошие воспоминая, пытаясь заставить их работать. Он вдохновлялся, его настроение улучшалось — всего на час. Потом страх с упоением поглощал любое хорошее начало, трансформируя в раздражение.
Я вспомнила, каким злым он приходил с работы, как старался скрыть своё раздражение, излить его — хоть как-то, избавиться от тяжкого груза — чтобы нырнуть в нирвану собственного вдохновения. Он всегда, верно, делал так раньше, а сейчас не получалось. Словно шаман, вдруг обнаруживший, что ритуалы предков, ещё вчера призывавшие духов, теперь не то что не работают, а вовсе бесполезны. Мне вспомнилась его мелочность, желание что-то изменить — вернуть картинку рабочего стола, расставить ярлыки папок и установленных игр в определенном порядке, особое поведение. Словно пытался уловить нечто ушедшее в старом, давно забытом — и это всё равно не приносило никаких плодов.
— Он будет умирать — гораздо быстрее, чем когда тратит искру. Он будет умирать, сходя с ума от собственного бешенства и раздражения, а ещё «они» будут разрывать его изнутри. Ненаписанные книги начнут либо умирать, навсегда уходя из замка, или прорвутся сквозь заслон, уничтожив здесь все, попав во власть Страха — и тогда это будут другие книги. Светлая идея исказиться. Тебе ведь говорили, на что способен человек с искрой? И на что будут способны извращенные идеи?
Нотки Дианы то и дело проскакивали в голосе Трюки. Мне в голову ненароком пришла крамольная мысль о том, что передо мной и стоит сама Диана. Плюшевое воплощение в комнате каждого писателя или художника! Незримый, вечный наблюдатель, способный в нужный момент сделать всё необходимое. Я с трудом сдержала чуть не вырвавшийся смешок — было бы очень глупо, неловко, да и Трюка бы точно не оценила.
— Ты можешь отказаться, — словно невзначай, нехотя добавила Трюка. — Ты сможешь найти себе другого донора искры — я слышала, что такие существуют. Но можешь помочь спасти того, кто когда-то сам протянул тебе руку помощи.
Она приподняла переднее копыто, глядя на меня. Сомнения, спавшие до этого самого момента, решили проснуться и осыпаться на меня градом. Трюка врёт? Вполне может, ведь проверить её слова невозможно. Трюка говорит правду? А что, если я попросту уйду? Мало ли в мире писателей? Мало ли в мире хороших людей, которые смогут обо мне позаботиться? Найду себе маленькую девочку, буду её игрушкой, а потом — потом заставлю рисовать, писать, лепить — и тогда она станет моим вечным донором. А потом, когда та иссякнет, я…
Я помотала головой из стороны в сторону. Неужели кто-то вновь влез мне в голову и надиктовывает свою волю? Может ли в этом самом замке жить отголосок мыши? Вполне.
— Если ты откажешься, то лучше уйди сама. Так ты согласна?
Я вздохнула — в который раз. Кто бы сказал, что в жизни всегда больше вздохов, чем улыбок…
***
Мир, хрустальным шаром, вознесся под самые облака, а потом рухнул на пол, но не рассыпался тысячью осколков, лишь лопнул. Кривая линия раскола проползла по миру, разделив его на день и ночь. Днём я спала, ища в себе силы для того, чтобы ночью вновь ворваться — не в сны Лексы, в него самого. Потянуть за ниточку, в миг оказаться на месте встречи, где из леса чинно и благородно, словно только что из под седла рыцаря, вышагивает Трюка, и выходит на берег, сбрасывая с себя тину и грязь, поигрывая мускулами Крок.
Вода в ванной шумела, кран старательно выплевывал из себя теплую воду. Лекса, на лицо которого с недавних пор вернулся румянец, стаскивал с меня остатки одежды — мне на миг показалось, что я вернулось в прошлое. Что где-то витает дух Юмы, что я никогда не знала никакого Черныша, никогда не видела Дианы и ужаса аномалий.
