В этом они могут быть как дикие собаки, которых завели на бойню — носятся по лужам крови, сходя с ума от предчувствия, что вот-вот получат удовлетворение.
Бог мой, подумал я, бедняга! Ты не дал этому месту ни малейшего шанса, а бездумно бежал отсюда, оставляя навсегда все прекрасное, что есть в этом мире.
И ради чего?
Ты не знаешь.
Самый глупый риск.
Отказываясь навсегда, сэр, от таких вещей, как, например: блеяние двух только что остриженных овечек в недавно скошенных полях; четырех четких прямых солнечных теней, крадущихся мимо спящего средь бела дня кота; падения по выгоревшей сланцевой кровле в заплатку пожухлого вереска девяти выпотрошенных желудей; устремляющихся вверх мимо бреющегося парня запахов разогревающейся сковороды (и утреннего побрякивания кастрюль, и болтовни девушек на кухне); шхуны размером с дом, накренившейся в сторону пирса под напором ветерка, который играет флагом, позвякивает рындой и вызывает в школьном дворе по ее левому борту хор детских визгов и безумный лай того, что звучит как дюжина…
Друг.
Сейчас вряд ли подходящее время.
Тысяча извинений.
Но (как я полагаю, вам это должно быть известно) я не вполне себя контролирую.
Толпа, забыв на время о своей склонности к пороку, стояла, раскрыв рот и взирая на мистера Бевинса, который приобрел во время своего рассказа такое количество лишних глаз, ушей, носов и так далее, что напоминал теперь избыточный телесный букет.
Бевинс прибег к своему обычному средству (закрыл глаза и пресек действия всех носов и ушей, до которых смогли дотянуться его многочисленные дополнительные руки, таким образом уменьшив и сенсорный приток, что позволило ему успокоить свой разум), и множество глаз, ушей, носов и рук сжались или исчезли (я никогда толком не понимал, что именно происходит).
Толпа вернулась к издевательствам над солдатским хворь-холмом, «Барсук» Мюллер сделал вид, что мочится на него, миссис Спаркс присела над ним, скорчила уродливую гримасу.
Посмотрите-ка, прокряхтела она, я оставляю этому трусу подарочек.
И мы двинулись дальше.
Шли скользко́м между (а иногда, если не было другой возможности, и по) бывшими домами множества глупцов, которых больше с нами не было.
Гудсон, Рейнальд, Слокум, Мэкки, Вандик, Пишер, Слайтер, Пек, Сафко, Свифт, Роузбум.
Например.
Симкинс, Уарнер, Персонс, Ланье, Данбар, Шуман, Холлингшед, Нельсон, Блэк, Вандьюсен.
Следует признать, что они были в большинстве, превосходя наших приблизительно на порядок.
Топенбдейл, Хаггердаун, Мессершмитт, Браун.
Что подчеркивает исключительные качества тех из нас, кто все еще держался.
Коу, Мамфорд, Райзли, Роу.
Подле их мест было так тихо, и из них в сумерках, когда мы вывихривались из наших домов, не вывихривалось ничего, и содержимое их…
Хворь-ларей.
Лежало там инертное, никому не нужное, всеми забытое.
Прискорбно.
Как брошенные лошади, тщетно ждущие возвращения своих любимых наездников.
Эджмонт, Тоди, Блазингейм, Фри.
Хабернотт, Бьюлер, Дарби, Керр.
Это по большей части была благодушная, невозмутимая порода людей, не имевших желаний, они задерживались лишь на мгновения, настолько абсолютно удовлетворительными находили они свое пребывание в том, предыдущем месте.
Улыбающиеся, признательные, оглядывающиеся в удивлении, одаривая нас последним любящим взглядом, перед тем как…
Сдаться.
Уступить.
Капитулировать.
Мы нашли этого джентльмена по его описанию неподалеку от Беллингуэзера:
Он сидел с видом побежденного, скрестив ноги, на клочке высокой травы.
Мы приблизились, и он оторвал голову от рук и тяжело вздохнул. В тот момент с него вполне можно было лепить скульптуру, изображающую Утрату.
Ну что? — спросил мистер Воллман.
Я медлил.
Преподобный не одобрит, сказал я.
Преподобного здесь нет, сказал он.
Чтобы занять как можно больший процент объема этого джентльмена, я опустился на его колени и сел, скрестил ноги, повторив его позу.
Теперь они вдвоем представляли собой одного сидящего — больший объем мистера Воллмана в талии выходил за пределы этого джентльмена, а его массивный член существовал полностью вне его, указуя на луну.
Это было что-то.
Даже ох как что-то.
