Однако наиболее драматическая картина была впереди, ее мы увидели, когда начали обследовать носовую часть и подводный аппарат подошел к мостику. Арне Даль вдруг сказал: «Посмотрите внимательно, тут что-то странное. Носовая часть вообще отсутствует». Он был прав. «Шарнхорст» разломился на две части как раз в том месте, где был расположен капитанский мостик. Фактически вся носовая часть была уничтожена и превратилась в кучу металлолома, которая лежала под углом в 90 градусов по отношению к остальной части корпуса. И вновь я вспомнил, что рассказывали Бакхаус и Бекхофф. Когда они оказались в воде, то услышали два или три мощных взрыва, напоминавших подводное землетрясение. Они ощутили колоссальное давление ударной волны на нижнюю часть тела. Бакхаус думал, что взорвались котлы. Однако на самом деле взорвалась вся носовая часть корабля. Видимо, при торпедном залпе было попадание в районе мостика, которое вызвало цепную детонационную реакцию. Вполне возможно, что взорвался артиллерийский погреб башни «A», в результате чего «Шарнхорст» и пошел на дно. Это был «счастливый» корабль, но даже счастливый корабль не мог выдержать взрыв такой силы.
Зрелище было ужасное. Корпус был весь пробит и искорежен, как какая-нибудь жестянка, от брони толщиной до 32 сантиметров остались только фрагменты. Мы заметили обрывок цепи носового якоря вместе с передней частью кильсона. Разрушения были колоссальными. Все это напоминало немую версию «Армагеддона».
Затем ROV двинулся к северу. Мы обнаружили отломившуюся кормовую мачту, видели «воронье гнездо», пост наблюдения, который был, по существу, слепым в мрачной темноте полярной ночи. Недалеко от этого места лежал перевернутый 10-метровый дальномер, его рукояти, обращенные вверх, напоминали руки, поднятые при отчаянном крике с просьбой о помощи. Однако картинка на экране не могла рассказать обо всем. Когда «Шарнхорст» тонул, никого из дальнометристов уже не было в живых.
Еще дальше в направлении к северу лежали обломки надстройки — именно здесь Генрих Мюльх провел последние часы своей жизни. Мы видели трапы, по которым вверх и вниз пробегали сотни матросов за четыре года войны. Тут же находился пожарный шланг. Его так и не использовали — он по-прежнему был аккуратно свернут в кожухе. Еще дальше лежала оторванная кормовая часть, были ясно видны места сочленения дубовых досок обшивки, как будто разрезанных паяльной лампой.
И, наконец, мы увидели большой прожектор, установленный на мостике; он напоминал огромный безжизненный глаз, направленный вверх и тщетно пытающийся разглядеть поверхность моря, его стекла были целы. Я вспомнил, что Гельмут Бакхаус рассказывал, что очутился именно у этого прожектора.
Никаких человеческих останков мы не обнаружили. Ничто не напоминало о том, что корабль когда-то был домом для почти двух тысяч человек. Бей, Хинтце, Виббельхоф и остальные по-прежнему находились в своем стальном саркофаге. Тех, кому Хинтце и Доминик помогали перебираться через поручни, унесло ветром и волнами; они тоже нашли успокоение в Ледовитом океане, подобно тысячам других моряков, которых поглотило безжалостное море.
Мы благоговейно продолжали обследовать останки, испытывая ужас от увиденного. Мы решили ничего не трогать. «Шарнхорст» представлял собой военное захоронение. Те, кто служил и погиб на его борту, в большинстве своем были молодыми людьми: они оказались жертвами неумолимой логики войны, они выполняли свой долг и погибли, продолжая выполнять его.
Было уже почти десять часов вечера. Я стоял на крыле мостика и наблюдал, как огни поднимающегося подводного аппарата становятся все ярче — желтое пятно на фоне темно-синей поверхности моря. Ветер прекратился, но начал моросить дождь. Вокруг нас воцарилась полная темнота. Я испытывал огромное чувство облегчения, смешанное с грустью. Учитывая условия, в которых я вырос, мне казалось, что я могу понять чувство страха, которое испытывал экипаж «Шарнхорста», а также и его чувство долга. Может быть, это звучит самонадеянно, пусть так. Я обследовал морские глубины и увидел тайну, которую они скрывали. То, что я обнаружил, не могло меня радовать, но я, наконец, успокоился. Я понял, что теперь знаю несколько больше и, следовательно, могу многое простить.
Я бросил окурок сигареты за борт и следил за ее огоньком до тех пор, пока его не погасила морская вода. Что тогда сказал Виббельхоф? «Я остаюсь, мое место здесь».
Мне казалось, что я понял, что он имел в виду. Он, однако, жил в ином мире, подчинявшемся совершенно другой логике.
Я сказал: «Пусть все останется, как есть. Пора возвращаться домой».
ЗАПАДНЫЙ ФИНМАРК, РОЖДЕСТВО 1943 ГОДА.
Как известно, «Шарнхорст» вышел из Ланг-фьорда в день Рождества 1943 года. А о том, что соответствующая радиограмма была передана в Лондон норвежской агентурой, впервые сообщил Эгил Линдберг из Тромсё. В отчете, написанном Линдбергом в июне 1944 года, по свежим следам этих событий, говорилось:
