Глазеть на молящихся Бриенне всегда бывало неловко и в септе, а преклоняющихся перед чардревами северян она стеснялась особенно. Это особое чувство никогда не посещало ее перед Семерыми. Оно подступает снизу, из самой земли, врастает в нее. От него кипит кровь. Присутствие чего-то сверхъестественного и необъяснимого заставляет трепетать.
Это сродни той дрожи, которая охватывает ее при прикосновении Джейме в ночи.
Как сегодня, когда он медленно проводит пальцами по ее руке от плеча до кисти, задерживая пальцы на ее запястье. Его дыхание едва уловимо в темноте, и это происходит ночью, когда он точно знает, что она должна спать. Это не попытка разбудить. Это не поиск тепла, не случайность, это не — это не что-то, что необходимо. Это что-то, чего он хочет.
«Если бы он хотел тебя, ему достаточно было бы дотронуться между ног тебе, и ты бы стонала под ним, — шепчет густой темный воздух вокруг, факелы отбрасывают странные играющие блики на чардрево; вырезанное лицо на его стволе словно насмехается, — только ли этого ты хочешь? Или есть что-то большее?».
Плечи ее и Джейме соприкасаются, она чувствует, как он вздрагивает. Ей приходится крепко вцепиться в его руку, и он сплетает их пальцы крепко.
— Ты тоже это чувствуешь, — констатирует Джейме, облизывая пересохшие губы.
— Что это?
— Не знаю, — шепот едва слышен, хотя ночь беззвучна, ни единого звука, кроме далеких песен от их лагеря, — северяне и их долбанные кустарниковые божки.
Она распахивает глаза, намереваясь потребовать никогда не богохульствовать в священных местах, когда Джейме поворачивается к ней лицом.
— Поклянись. Только ты это можешь сделать.
— Что, Джейме? — она напугана отчаянием в его глазах.
— Если я потеряю себя от страха… неважно, будет это смерть, боль, или что бы это ни было, — она слышит непроизнесенное имя «Серсея» в его речи, — если это случится, и ты будешь рядом…
Тревожное его лицо похоже на то, с каким он рассказывал ей о смерти Безумного Короля, о безумии Серсеи, о снах, в которых Брандон Старк разговаривает с ним.
— Я буду рядом, — Бриенна сжала его руку, уверенно кивнула. Джейме покачал головой, сделал глубокий вдох.
— Поклянись, что я буду смотреть в твои глаза до тех пор, пока не стану собой снова.
— Клянусь. А ты для меня это сделаешь? — неловкая попытка сделать вес его слов не таким давящим. Джейме ответно пожимает ее руку.
— Клянусь.
Ухмылка играет на лице Лианны Мормонт, когда она обходит их, не задевая и краем платья и плаща, закончив свою молитву, когда ее стражи держатся за руки, глядя друг другу в глаза. Этой ночью, когда Джейме прижимается щекой к ее руке, вздыхая о чем-то своем, она больше не притворяется спящей, но находит его руку своей и сплетает их пальцы, прижимает к груди и сосредотачивается, надеясь передать ему столько своего тепла, сколько необходимо.
Каждый следующий шаг навстречу сделать проще, хотя и страшнее, между каждыми двумя последующими все меньше времени проходит, и чем ближе они становятся, тем сильнее притяжение. Тем естественнее сделать еще шаг. Подойти еще ближе. Взяться за руки. Повернуться друг к другу. Спрятать лицо на его груди. Проснуться так и не убежать. Обнять его, когда он кусает губы, мучаясь собственными мыслями. Прекратить притворяться, вдыхая запах его волос.
И улыбаться, подставляясь его прикосновениям, зная, что это, что бы ни было, как бы ни называлось, происходит с обоими одновременно.
*
Бронн Черноводный давно разучился мечтать. Так же редко, как мечтал, он видел сны. И точно ни разу не сталкивался с призраками, говорящей водой, зеркалами и прочими байками-страшилками, о которых так любили поговорить после стаканчика-другого в придорожных харчевнях. Бронн был на редкость здравомыслящим реалистом.
Но в знаменитый день Внезапной Битвы за Винтерфелл сир Черноводный видел нечто, что позже не мог назвать иначе как видением.
Он скорчился верхом на лошади, держась за Вдовий Плач, а не за луку седла, не за поводья или гриву даже, с трудом соображая, что должен делать, и что делал минуту назад. Помнил только долбанного Джейме Ланнистера, которого оставил с врагами, но сколько их было, и сколько было Джейме — не помнил.
Внезапно ветер бросил запах снега и ландышей ему в лицо, и он взмыл над собой — над лошадью, над своим истерзанным, окровавленным телом, над Винтерфеллом, высоко и легко, так, что перехватило дыхание, но мысли вдруг приобрели утраченную четкость и ясность.
«Как же охеренно красиво!», подумал Бронн, глядя вниз на армии, вмятые друг в друга, как разноцветные бумазейные кульки торговок семечками на рынке. Тяжелая еловая зелень леса, кое-где разорванная пятнами цветущих лесных полян, оставалась далеко внизу, скрываясь под облаками. Он поднял глаза — и далеко перед собой увидел Стену.
— Нет, блядь, туда нам никогда не надо, — взмолился он, — только не туда.
