– Дом – это хорошо, – заявил старик. – У нас вот с Петькой и конуры пустой нету! Я когда последний раз с зоны откинулся, домой пришел, гляжу – а хату-то мою растащили! И шифер с крыши унесли, и доски, и даже со стен кирпичи повынимали. Один фундамент остался. Вот с тех пор и бичую. Бродяжничаю, значит. А Петька сроду в своей хате не жил – круглый сирота, только по детдомам да со мной по дорогам. А где твоя-то хата?
– В Штыбове, – сказала Лёка и закашлялась вновь. – Это в соседней области, – закончила она, когда мучительный приступ кашля прошел.
– В Штыбове – это нормально! – обрадовался старик. – Здесь идет автобус, он в Штыбове делает остановку.
– А откуда вы знаете?
Старик усмехнулся.
– Жизнь такая. Я не только дорогу в твое Штыбово знаю, но и знаю, где там у вокзала металлоприемки, а где можно сдать макулатуру или тару. И в Новостахановске знаю. И в Тартарове. И в Киеве. И в Москве. Без этого при нашей жизни загнешься… У тебя, доча, хрусты есть? Деньги то есть?
– Есть, – кивнула Лёка.
От легкого кивка нестерпимо заболела шея. Лёка ойкнула, поднесла к шее руку. Если бы рядом было зеркало, она могла бы увидеть, что багровая борозда у нее на шее распухла. Держать шею прямо было больно, и Лёка немного наклонила голову к плечу. Стало легче.
– Добро, – сказал старик. – Посидишь, отойдешь маленько, а через пару часиков мы тебя к автобусу отведем. И все, все – домой, доча! Дома, говорят, и стены помогают! Только в автобусе глаза отводи и шею рукой прикрывай, а то на вопросы гнилые отвечать придется. Еще к ментам тебя отволокут. Оно тебе надо?
– И помойся! – рубанул вдруг Петька. – Воняет!
Лёка посмотрела на него и сама себе удивилась. Раньше она сгорела бы от стыда, если бы появилась на людях в джинсах, перепачканных дерьмом и мочой. Сейчас же ей было все равно.
– Где помыться-то? – спросила она.
– Тут речка недалеко! – сказал старик. – Малая – полтора метра в поперечнике. Воду с нее не пьют, и рыба там не водится – завод стоки пускает. А помыться можно. Сейчас сходим, потом ты обсохнешь и на автобус. Встать сможешь?
– Не знаю, – прохрипела Лёка. – Я попробую.
Держась за ствол дерева, на котором едва не закончила свою жизнь, она осторожно поднялась. Качнулась, но устояла. Потом сделала шаг вперед.
Ноги казались ватными, колени подгибались, но ходить она могла.
Одиннадцать лет назад Лёку провожали из Штыбова люди, которым она была дорога. Провожали и упрашивали остаться, не уезжать. Тогда Лёка думала, что если и вернется в этот маленький городишко, то лишь как победитель, с триумфом.
Но возвращение оказалось не таким. Потерянной, расплющенной, будто катком, вернулась Лёка в родной дом. Никто из знакомых ее не ждал, возвращения бывшей «звезды» никто не заметил.
Старый дом встретил ее могильной тишиной, но Лёка даже была довольна тем, что матери уже нет в живых – ей не хотелось никого видеть и тем более не хотелось отвечать на вопросы.
Ей вообще не хотелось ни говорить, ни двигаться, и потому Лёка, в прошлом большая аккуратистка, не стала освобождать дом от паутины и пыли. Она долго не могла найти себе места – в доме было три жилые комнаты, но Лёка не чувствовала себя спокойно ни в одной из них. Лишь одна комнатушка устроила ее. Много-много лет назад отец Лёки увлекся фотографией и оборудовал себе малюсенькое помещение без окон и с плотно закрывающейся дверью. В этом темном закутке, похожем на гроб, Лёке было почти спокойно, и вскоре она перебралась туда – перетащила диван-малютку, маленький журнальный столик, настольную лампу.
Здесь Лёка и проводила все дни. Просто сидела или лежала на диване, закрыв дверь и включив лампу. День за днем, день за днем…
Ей не хотелось почти ничего. Та, прежняя Лёка, с ее тщеславием и стремлением к жизненному успеху, умерла. Теперешней Лёке было странно и непонятно – как это она могла что-то такое хотеть или к чему-то такому стремиться.
Лёка нынешняя хотела только одного – вернуться в тот злополучный день, когда она напилась и оставила своего маленького сына замерзать в коляске. Она хотела этого всеми силами души. Она отдала бы все, что у нее осталось, все без остатка, лишь бы только вернуть этот день! Если бы за это нужно было заплатить жизнью, она с радостью умерла бы. Но и ценой жизни нельзя было вернуть прошлое. И от этого в душе Лёки царила плотная, ледяная, непроходящая тоска.
«Почему тоска – зеленая? – спрашивала себя Лёка. – Зеленый цвет такой хороший. Как трава. Как листья. А тоска – какая же она? Ну какая? Она не живая. Как камень… Как глина…» С этой мертвящей тоской она просыпалась по утрам, с этой же тоской засыпала. Но и сны не приносили ей покоя – каждое утро она просыпалась в слезах, хотя и не помнила, что именно ей снилось. Впрочем, ей и не нужно было вспоминать – она и без того знала ответ.
А вот Димка перестал ей сниться. Совсем перестал, как будто такого человека никогда и не было в Лёкиной жизни. Когда-то она была бы этому очень рада – эти сны мучили ее, но теперь она этого даже не заметила.
