– Зачем? – спросила она.
– Ты собираешься зимой приехать?! – заорал я. – С ребенком повидаться?!
– Ты что, с цепи сорвался? – как-то беспомощно проговорила она. А я и в самом деле с цепи сорвался.
– Ты ребенка своего собираешься увидеть?! – орал я. – Ты хоть помнишь, что у тебя дочь есть?! Или ты совсем с той сигаретой на канате запрыгалась?!
– Что ты кричишь, Саша, подожди, – слабо доносился до меня Иркин голос.
– Ты хоть помнишь еще, что ты – мать? – гаркнул я в последний раз, потому что в горле у меня пересохло и голос осекся.
И в наступившей тишине Ирка как-то речитативно и торжественно сказала:
– Помню… У меня скоро будет ребенок, Саша.
Я молчал. Не понял.
– В каком смысле? – спросил я.
– Ну, ты что-о, – тихо протянула она, и я все понял.
– Ира… а ты… это… ты… как… того… – забормотал я и вдруг захохотал, безумно, до слез, хотя мне было совсем не до смеха, совершенно не до смеха, даже наоборот.
Я хохотал до икоты, а Ирка кротко ждала, когда это кончится.
– Ну, молодец, – тяжело дыша, выговорил я, – ну, давай, я буду ждать. Только ты мне теперь мальчика давай. Для разнообразия…
Когда я положил трубку, то понял, что больше в этой комнате находиться не могу, я разобью что-нибудь. Правда, не было гарантии, что в другой комнате или в кухне мне полегчает, но я все-таки рванул плотно закрытую дверь, вышел, пнул дверь в кухню и увидел бабу с дедом. Они сидели рядышком за пустым, чисто вымытым кухонным столом – седенькие, горестные – и решали мою судьбу.
– Можете меня поздравить, – злорадно выпалил я, – у меня будет ребенок!
– Дуся, ну что я говорил? – встрепенулся дед. Вид у него был несколько даже торжествующий. Я бы сказал – горестно-торжествующий, но вряд ли это возможно себе представить. – Ну, что я говорил! Конечно, он вляпался в историю. Она беременна, и теперь шантажирует его, чтоб он на ней женился.
Я задохнулся.
– Ку… Кого?! Ты что?! – спросил я деда. – Совсем сбрендил?
– А этот дурак из себя благородного ломает, – продолжал дед, глядя не на меня, а на свою Дусю. Дуся внимала ему с убитым видом. – На сколько она старше его, эта невинная девочка, на десять лет?
– На двадцать пять, – сказал я тихо. – Что дальше?
– А то, что тебя спасать надо! – и тут дед поднял на меня взбешенные глаза. Это был не дед. Это был полковник. – Я сам с ней встречусь, и все улажу. Дадим ей в зубы, сколько она потребует, и пусть катится!
Я молчал и смотрел на него. Мы с полковником молча смотрели друг на друга.
– Коля! Саша!! Вы что?! – заметалась баба. Хотя мы с полковником просто смотрели друг на друга. Может быть, баба испугалась, что во мне проснется тот, молодой, рожа усатая, который бил из-за нее смертным боем всех хахалей.
– А твоей внучке, твоей Ирке, – заговорил я и вдруг с ужасом понял, что ничего не говорю, а только открываю беззвучно рот. Тогда я взял себя в руки. – А твоей Ирке, – выговорил я, – помнишь, даже денег никто не предлагал. Взял бы ты те деньги за Маргариту?
И тут дед стал как-то спокойно и медленно клониться влево. Я ничего не понял, мне показалось, что он хочет поднять коробок спичек, упавший рядом с табуретом. Но баба вдруг коротко взвыла, подхватив его голову, прижала к груди, и мы с ней поволокли деда в комнату, на тахту.
– Беги за Валентиной Дмитриевной! – крикнула баба.
Дед лежал на спине, молча смотрел в потолок, и только его крепкий волосатый кулак беспрестанно сжимался и разжимался.
– Семьдесят четыре… семьдесят пятый… – медленно и спокойно проговорил он. – Закругляюсь…
– Коля, молчи! – взвыла баба, плача и трясясь. – Молчи, Коля!
Валентина Дмитриевна – в домашнем халатике, растрепанная, в тапочках на босу ногу – прибежала сразу. Она выслушала деда, почему-то напряженно глядя не на него, а на бабу, и строго сказала:
– Нет, нет, Евдокия Степановна, голубчик, нет. Перестаньте плакать. Это не инфаркт.
Потом она сделала деду укол, пообещала зайти еще раз, попозже, и ушла. Дед лежал тихо, прикрыв глаза, а мы с бабой сидели рядом. Разумеется, об Иркиной новости сегодня лучше было молчать. Я попытался представить себе ее будущего ребенка – некое существо, вроде Маргариты, такое же толстое, глупое и родное, но у меня ничего не получалось. Нет, подумал я, конечно нет, ведь это будет ребенок Виктора, а Виктор – крепкий мужик, настоящий, никому он его не отдаст. И вырастет Иркин сын на манеже, и сделает его отец цирковым артистом, а к нам он будет приезжать на каникулы, и меня будет называть, как и положено, дядей Сашей.
– Саша, – проговорил дед, не открывая глаз.
– Да успокойся, – буркнул я. – Никто никакого ребенка не ждет. Турнули твоего замечательного внука, как зайца лопоухого.
– Обещай мне…
– Нет! – отрезал я. – Я люблю ее и женюсь на ней все равно. Я ее доконаю, как ты бабу доконал. Она за меня со страху выйдет.
И тут бледные его губы дрогнули, и мне показалось, что дед самодовольно ухмыльнулся в усы.
– Тогда хоть обещай, что с работы этой проклятой уйдешь! – простонала баба. – Сколько можно нас мучить! – Слезы бежали и бежали по ее лицу, и она их не вытирала.
– Уйду, – сказал я. – Уйду.
