Поэзия (Poetry). — «Когда я читаю книгу и все мое тело холодеет, так что никакой огонь не может согреть меня, я знаю — это поэзия. Когда я физически ощущаю, как будто бы у меня сняли верхушку черепа, я знаю — это поэзия. Только так я могу определить поэзию. Разве есть другие способы?» (из письма Т.У. Хиггинсона жене, п. 15а). — Эти «определения поэзии», приведенные в раннем письме Хиггинсона, можно было бы воспринять как желание нарочно эпатировать корреспондента, если бы сам способ работы мысли — почти насильственное «сбрасывание» предельно конкретного с предельно абстрактным — не был для Дикинсон так устойчиво характерен. Поэтический смысл, как подсказывают предложенные метафоры, не живет в слове, а витает вокруг него и передается косвенным, но неотразимым образом, подобно «Аромату» или «Инфекции» (143/1261).
Поэт повторяет акт творения в миниатюре (49/307), состязается с природой и в иные, редкие, особо счастливые минуты готов даже оповестить о своей победе:
Послала два Заката я —Успела раньше Дня —Я два закончила — и онНе обогнал меня.Его Закат огромным был —Но скажет вам любой —Мои удобнее в сто крат —Чтобы их носить с собой.(50/308)«Демиургическая» претензия поэта описывается у Дикинсон не без иронии: интонации самоутверждения и самоуничижения трудно различить. Вот, например, «определение поэзии», имеющее форму кухонного рецепта (191/1755): чтобы «изготовить» прерию («То make a prairie»), достаточно одного цветка клевера и одной пчелы плюс еще игра воображения, — недостаток пчел легко возместить, добавив воображения.
Правда (Truth). — Правда — «близнец Бога» (836). Как и Вера, она держится сама собой, без опоры и «без Костяка» (106/780). Другая метафора Правды — Равновесие (Balance) — состояние, отчаянно искомое и трудно находимое в мире, сотканном из парадоксов и противоречий. В отсутствие ясных ориентиров человек в познании Правды может надеяться лишь на внутреннюю интуицию, которая сравнима со стрелкой компаса: «Моряк не может видеть полюс, но знает — компас может» (Т.У. Хиггинсону, п. 3).
Правда проблематична не только как предмет познания, но и как предмет выражения: подобна молнии, она «ослепительна» и потому неуловима в обыденной речи. Куда более плодотворен путь поэтического иносказания: слово досягает цели «не в лоб — не враз», а «вкось» (slant) и «постепенно» (gradually, 131/1129). В таком случае познание и изъяснение правды становится источником эстетического удовольствия — синонимом поэзии: «Правда — такая редкая вещь, что говорить ее — наслаждение» (из письма Т.У. Хиггинсона жене, п. 15а).
Природа (Nature). — Природа для Дикинсон — заколдованный дом, в котором человек обитает привычно, но никогда не обживает вполне. По видимости, она простодушна и щедро дарит себя людям в многообразии зрительных и слуховых впечатлений (92/668). Они, впрочем, столь же просты, сколь и загадочны. Можно ли объяснить, почему «лягушки долгий вздох / В июне на пруду» (154/1359) так странно будоражит чувства и опьяняюще действует на воображение? Бережно-чуткое углубление в нехитрые впечатления, «почитание» («hallowing») их как способ извлечения из них смысла — приоритет природной лирики Дикинсон. Чем неуловимее природное явление — например «меняющийся вид холмов — / Тирийский свет среди домов —» (22/140) или призрачный оттенок, наблюдаемый «лишь раннею весною» (109/812), или ускользающий наклон света «зимою на исходе дня» (43/258), — тем острее переживается он как потенциальный знак, вызов познанию и поэтическому выражению:
Он ничему не учитКак виденное в снах,Он посланный нам с высотыКакой-то тайный знак.(43/258)Прилежный наблюдатель может застать Природу «без венца» (127/1075), «по-домашнему» неприбранной, — в эти мгновения она особенно близка человеку. Смелые метафорические переносы соединяют ее бытие с повседневностью быта. Природа предстает и прилежной домохозяйкой («Она метет цветной Метлой», 35/219), и пунктуальной гостьей («Тихо желтая звезда / На небо взошла, / Шляпу белую сняла / Светлая Луна», 185/1672), и матерью семейства, и нежной целительницей. В иных ситуациях, впрочем, она предстает пугающе чужой, высокомерной, почти враждебной.
Выясняя свои отношения с Природой, героиня Дикинсон легко ассоциирует себя с «малыми нациями» естественного мира, но и противопоставляет им себя: она воображает, каково быть Травой, или Сеном (55/333), или Пчелой (90/661), или — Камешком, безмятежным в своей бессознательности:
Не знающий ни с кем враждыИ не боящийся нужды — (…)Всеобщий мировой закон.Шутя, поддерживает он.(168/1510)
