Манящий соблазн самозабвения, блаженной слиянности с природным ансамблем в конечном счете всегда отвергается лирической героиней ради муки и привилегии самосознания.
Сердце (Heart). — Разнообразие и насыщенность эмоционального («сердечного») опыта в поэзии Дикинсон тем более поразительны, что поводов к ярким переживаниям жизнь предоставляла ей, казалось бы, до обидного мало. Непосредственность и сила чувства не исключает, а предполагает присутствие в нем аналитического компонента, осознанности. Во многих стихотворениях акцентируется «просторность» Сердца, на котором Разум «паразитирует»: кормится из его (Сердца) припасов и тощает в их отсутствие (153/1355). Богатство и откровенность чувственного переживания жизни при почти совершенном отсутствии патетики и сентиментальности делают поэзию Дикинсон необычной на фоне преобладавшей в XIX в. лирической традиции.
Слава (Fame). — Дикинсон в жизни избегала известности, внутренне ясно сознавая себе цену, — позу нарочитого, вызывающего самоумаления она нередко использует и в стихах, и в письмах. Например, Т.У. Хиггинсону пишет: «Если слава принадлежит мне, я не смогу убежать от нее, если же нет — самый длинный день пронесется мимо, не заметив меня, и тогда я не получу признания даже у своей собаки. Лучше мне оставаться в моем низком положении» (Т.У. Хиггинсону, п. 3). Трудно сказать, чего больше в этих строчках — смирения или высокомерия. Слава, в глазах Дикинсон, — не цель и даже не средство: сама по себе она бессильна поднять личность над пропастью забвения («у Славы нет рук», 1531). Это может сделать только сам человек, притом не опираясь на костыль чужого мнения. Завоевать славу можно не иначе, как презирая ее (1240).
В то же время публичная речь, риторика ассоциируются Дикинсон с самовлюбленной и пустой тавтологией самоназывания, с повтором собственного имени, которое не совсем уже и собственное, ибо пребывает в залоге у «всех». «Я Никто» («I’m Nobody», 288), — заявляет о себе лирическая героиня с гордостью. Невидимость и анонимность ассоциируются в ее глазах с драгоценной привилегией свободы, с пребыванием вне поля общего внимания, социального досмотра, контроля, власти.
Смерть (Death). — Одна из вечных тем искусства, в сентиментальной беллетристике и поэзии XIX в. изрядно «заезженная». Весомость этой темы для Дикинсон определяется, впрочем, столько же влиянием литературной традиции, сколько присутствием смерти как физического факта и социального ритуала в ее обыденном опыте: «В провинциальном городке / У всех все на виду» (59/389). Смерть повседневно соприсутствует жизни, они и определяются одна через другую: «Жизнь — это смерть, которую мы растягиваем, смерть — это суть жизни» (Л. и Ф. Норкросс, п. 15).
Смерть — единственное, что не знает изменений (103/749), но сама она переживается как интригующая и пугающая метаморфоза. Переход от бытия к небытию — ответственный «эксперимент», участие в котором каждого человека неизбежно, а исход предсказуем и непредсказуем одновременно. В стихотворении 66/465 умирающая, а также свидетели последних мгновений ее жизни подстерегают многозначительную, «царственную» перемену, которая должна вот-вот произойти, но… в последний миг все заслоняет назойливое жужжание мухи в окне. Остается глубоко не ясно — то ли «мы» не опознали ожидаемого, то ли прекращение физической жизни и впрямь — все, что дано человеку в переживании.
В другом известном стихотворении (99/712) Смерть в образе галантного кавалера приглашает Даму проехаться в коляске. Свидание церемонно, но как всякая любовная игра заключает в себе возможность опасной непредсказуемости, от которой не гарантирует даже присутствие «третьего» — Бессмертия, сопровождающего пару в коляске на манер дуэньи. Путь их лежит сквозь теплую и шумливую суету жизни, через холодную обездвиженность временного приюта-могилы, далее сквозь «века» — в Вечность. Маршрут для всех одинаков, чего не скажешь о «путевых впечатлениях».
Сознание (Consciousness). — Внутренняя инстанция, которая воспринимается одновременно как «ужасный незнакомец», посторонний соглядатай, тайный надзиратель и аналитик. Акт сознания и самосознания предполагает расщепление личности; поиск целостности не только не отменяет внутренних разрывов, но странным образом провоцирует их:
Прилаживаю к мысли мысль —Нижу их на иглу —Но разбегаются они,Как бисер на полу.(118/937)Театр (Theatre). — «Человеческое сердце — сцена для вечной игры» (741): во внутреннем театре своего «Я» каждый человек — и зритель, и актер. Он даже, пожалуй, и владелец театра, но на удивление безвластный, ибо не в силах ни остановить зрелище, ни даже изменить его характер.
