«Сборник стихов и поэм рано ушедшего из жизни талантливого карельского поэта. Яркость мысли, свежесть восприятия действительности, большая искренность и нравственная глубина — отличительная черта стихов Морозова».
Составитель А. И. Титов
Морозов В. Ф.
Лирика. — Петрозаводск: Карелия, 1982. — 191 с.
Сборник стихов и поэм рано ушедшего из жизни талантливого карельского поэта. Яркость мысли, свежесть восприятия действительности, большая искренность и нравственная глубина — отличительная черта стихов Морозова.
Я знаю, что не слов красивых ждёшь ты,
Моя трудолюбивая страна,
Ведь ты слабей не станешь оттого, что
Не стану я твердить, как ты сильна.
Шинель сниму,
мне мать пиджак примерит.
Я выйду ночью слушать соловья…
В любви клянутся те,
кому не верят,
А ты ведь веришь мне,
земля моя!
К чему бы нужен был тебе такой я —
Бездумно,
слепо верящий тебе!
Когда не спишь ты —
нет и мне покоя,
Ты вся — в моей,
я весь — в твоей судьбе.
Тебе я верю
той суровой верой,
Когда Корчагин,
веря и любя,
Отвел от сердца дуло револьвера,
Чтоб снова быть
полезным для тебя.
Той самой верой,
сильной и отважной,
Когда он,
занемогший и слепой,
Карандашом
царапал
лист бумажный,
Чтоб снова
разговаривать
с тобой.
Твои стремленья —
есть мои стремленья,
Ты вся — в моей,
я весь — в твоей судьбе.
Ты мне дала
и ум, и вдохновенье,
Я благодарен,
партия,
тебе.
Третьи сутки тащил эшелон
В тыл куда-то больного парнишку.
Паровоз так дышал тяжело,
Словно был он измучен одышкой.
Хрипло кашлял под скрежет колес,
Чёрным снегом и дымом завьюжен,
Словно был в эту ночь паровоз,
Как и маленький Вовка, простужен.
Кипяточку теперь бы сюда —
Ой, как холодно в грязной теплушке!
Только спаяна коркою льда
Перед маленьким Вовкой вода
В металлической погнутой кружке.
От ночей, проведённых без сна, —
Щёк ввалившихся жёлтые пятна.
Непонятное слово «война»
Становилось до боли понятным.
Сорок пятый. Опять поезда.
Пионер большеглазый и строгий
Возвращался домой. Навсегда.
В пассажирском. По той же дороге.
Врос в окошко. Стоит, молчит,
А в глазах — огоньки задора.
Сердце в ритм колёсам стучит:
Скоро дома я, дома скоро!
Остановка. Закутан вокзал
В паровозную дымную бороду…
Вышел — и… не смотрели б глаза:
За вокзалом не было города.
Постоял, потом посидел
На ступеньке вокзального входа,
Зареветь от обиды хотел, —
Промолчал. Не из той он породы!
А назавтра лопату в руках
Он сжимал, как сжимали винтовку
Те, что гибли вчера на фронтах,
Чтоб вернулся на родину Вовка.
Несмотря на пургу и мороз,
Вместе с ним из землянок окрестных
Мимо черных обрубков берёз
Люди шли на рабочий воскресник!
Из недавно побеленных труб
Вьются лёгкие дымные кольца,
Смотрит Вовка на собственный труд —
И ликуют глаза комсомольца.
Двадцать лет ему. Рост — хоть куда!
Самому Маяковскому вровень!
И, как водится в эти года,
Он к одной не совсем хладнокровен.
Дела много… С любимой своей
Он встречается вовсе не часто.
При одной только мысли о ней
Задыхается Вовка от счастья!
Он влюблён по-мальчишески в жизнь —
В ту, что строит руками своими.
А уж выстроит — только держись! —
Это он обещает любимой.
И нельзя не поверить ему —
Вот он, сильный,
лобастый
и ловкий…
Вовка! Дай твою руку пожму!
Ты ж моё поколение, Вовка!
Для париков расчёсываем паклю,
Из ваты наспех делаем снежок…
Ты помнишь наши шумные спектакли,
Наш дружный драматический кружок?
В лицо нам бьет прожектор,
словно солнце
А тёмный зал
наполнен тишиной…
Сегодня мы с тобою —
краснодонцы:
Ты — Уля,
я — товарищ Кошевой…
Мой голос звучит
По-мальчишески звонко,
Когда я, волнуясь, пою
Последнюю песню Олега,
«Орлёнка» —
Любимую песню мою.
Во рту пересохло,
Лоб в капельках пота.
Актёрская техника? Нет!
Откуда ей взяться,
Когда мне всего-то
Шестнадцать мальчишеских лет.
«Орлёнок, орлёнок,
Взлети выше солнца!»
Я б так же, наверно, запел,
Когда бы меня,
Как моих краснодонцев,
Фашисты вели на расстрел.
Ты помнишь это,
школьная артистка?
Конечно, помнишь.
Разве позабыть,
Как нам в антрактах каждый руки тискал,
Актёрами всерьёз пророча быть.
И каждый был из нас слегка рассеян,
И каждому слегка не по себе…
Завидовали мы душою всею
На сцене воплощаемой судьбе!
И мы ещё нагрянем в эти стены,
Где в детстве выступали столько раз,
Чтобы взглянуть на то,
как наша смена
Играть на нашей сцене будет
нас!
Он постарше меня и повыше
И поэтому дерзок и смел.
Он навстречу мне гоголем вышел,
И перечить ему я не смел.
Отобрал интересную книгу
И сорвал тюбетейку с меня,
Показал мне курносую фигу
И куда-то ушёл, семеня.
Стал я реже ходить на прогулки,
Стал внимательней день ото дня…
Но однажды в глухом переулке
Враг мой выследил всё же меня.
Было жарко.
Меня же знобило.
Звать на помощь?
Но нет никого…
Отступать больше некуда было —
И тогда
я пошёл
на него.
Ослеплённый отчаяньем,
страшен
В этот миг я, наверное, был,
И мучитель мой был ошарашен
И, представьте себе, отступил.
А когда же
в фонарь тёмно-синий
У него превратилась скула,
Он, высокий и, кажется, сильный,
Убежал, по-щенячьи скуля.
Я домой возвращался со славой.
Синяки?
Я не думал о них.
Я постиг, что я тоже не слабый.
Я в чудесную тайну проник.
Вот так новости дня! — от сестрёнки,
от школьницы Татки,
В институт мне сегодня пришло
заказное письмо.
Только несколько строк на листочке
из школьной тетрадки:
«Братик, ты понимаешь… я завтра