Чтобы не знать никогда таких жестоких страданий,
Камнем хотел бы я быть оледенелых вершин
Или в безумии бурь стоять нерушимым утесом
Горек отныне мне день, а ночи тень — еще горше,
Каждый час у меня мрачною желчью залит.
Ах, ни певец Аполлон, ни элегии мне не помогут:
Тянет за деньгами вновь жадную руку она.
Чтил ведь я вас не затем, чтобы войну прославлять,
Не воспевал я ни солнца путей, ни того, как сияет,
Круг свой закончив, Луна, вспять возвращая коней.
Нет, я стихами ищу к госпоже моей легкой дороги:
Ах, дары добывать я должен грехом и убийством,
Чтобы в слезах не лежать возле закрытых дверей!
Иль воровать из храмов святых богов украшенья.
Только Венеру тогда раньше других оскорблю:
Пусть святотатственных рук дело узнает теперь!
Сгиньте же все, кто себе изумруды зеленые копит,
Кто белоснежную шерсть красит в тирийский багрец!
Все это вводит в соблазн, и блестящий из Красного моря
Так зародилося зло — и ключ на дверях появился,
И устрашающий пес сторожем лег на порог.
Но потряси хорошенько мошной — и сломлена стража,
И отворяется дверь, да и собака молчит.
Вот уж прибавил добра к полному скопищу зол!
Тут уж и плач и ссоры звучат, и это причиной
Стало тому, что Амур богом бесчестным прослыл.
Ты же, гонящая прочь друзей, превзойденных богатством, —
Пусть на твой лютый порог со смехом юноши смотрят,
Не подавая воды, чтобы огонь погасить;
Если придет к тебе смерть, пусть никто над тобой не заплачет
И не украсит ничем мрачных твоих похорон.
Слезы исторгнет у всех перед последним костром:
Смотришь, иной старичок, из почтенья к любви догоревшей,
Ей ежегодно венки будет на гроб приносить
И, уходя, говорить: «Покойся тихо и мирно,
Правда все то, что пою; но есть ли мне польза от правды?
Должно Амуру служить так, как велит госпожа.
Если бы предков гнездо продать она мне приказала, —
Лары, прощайте! Теперь всё распродам я с торгов!
Сколько бы трав ни росло на фессалийской земле,[215]
Сок, что струится из чресл кобылицы, горящей желаньем,
Там, где Венера томит похотью дикий табун, —
Сотни дурманов иных смешай, о моя Немесида, —
Все за один только взгляд, ласковый выпью до дна!
Смилуйся, Феб, над новым жрецом, в твой храм приходящим:
Будь здесь с кифарой своей, с песней сюда снизойди.
Ныне созвучных ладов коснись перстами, молю я,
Ныне в хвалы обрати ты песнопенья мои.
О, снизойди, возложив на главу триумфальные лавры,
Пышный, блестящий приди: надень нарядное платье,
Длинные кудри свои на голове расчеши.
Будь таким же, как был, когда ты, по изгнанье Сатурна,
Ты прозреваешь в веках, и жрец, тобой вдохновенный,
Знает, какую судьбу вещие птицы сулят;
Жребий подвластен тебе, и тобою научен гадатель
Темные знаки богов в жертвенных недрах читать;
Римских мужей никогда, им предрекая судьбу.
Феб, Мессалину дозволь коснуться пророческих хартий
И песнопенья, молю, жрицы твоей вдохнови.
Жребий она Энею дала,[217] когда, по преданью,
Не помышлял он о Риме еще, взирая печально
На роковой Илион[218] и на горящих богов.
Ромул еще не сложил те стены вечного града,
Где поселиться не смог вместе с ним брат его Рем.[219]
И покрывали ряды хижин Юпитеров холм,
Пан, окроплен молоком,[221] стоял там под каменным дубом,
Палес из древа была грубым ножом создана,
Там кочевой пастух, на ветвях свой дар помещая,
Этой свирели лады из тростинок составлены разных,
Воском спаян их ряд — от головной до меньшой.
Там же, где ныне лежит равнина Велабра,[223] бывало
Лодочка малая шла по неглубокой воде;
Юноше с толстой сумой — девушку в полдничный день
И возвращалися с ней дары изобильной деревни —
Сыр и барашек младой от белоснежной овцы.
[224]" «Неутомимый Эней,[225] Амура крылатого братец!
Вот уж Юпитер тебе указует лаврентские земли,[226]
Ларов-скитальцев зовет гостеприимный приют.
Там небеса обретешь, когда Яумиция волны,
Как Индигета,[227] тебя к сонму богов вознесут.
Слышат троянцы твои гордой богини привет.
Вот уж пожаром блестит пылающий лагерь рутулов:
Я предрекаю, о Турн,[228] близкую гибель твою!
Лагерь Лаврента я зрю, предо мною Лавиния стены,[229]
