– Думаешь, все вокруг слепые? Могла бы лучшей подруге сама сказать, не дожидаясь, пока я догадаюсь.
– Аня, ты о чем вообще?
– У вас с Дружковым любовь?
– Ты че, упала?
Аня Трауб хихикнула и обняла Лию:
– Только не пойму, на что Дружкову Киото. Напиши «Капотня», ему в самый раз.
Как захотелось прямо сейчас открыть правду всему миру, ну хотя бы Аньке, показать кольцо, висевшее на цепочке под кофточкой, рассказать, откуда Киото. Они женаты, уже можно обо всем говорить. И все-таки какая-то мелочь, нечто почти неощутимое мешало открыться. Что же это? Возможно, Лия боялась, что, будучи рассказана, их история потеряет отсвет тайны, отделяющей их двоих от всех остальных людей. А еще – глупость, конечно! – хотелось и одновременно не хотелось сказать всем поклонницам: он мой! Хотелось почувствовать себя победительницей и не хотелось становиться предметом ревнивого злословия. К тому же она ни за что не согласится стать в их паре «женой Тагерта», то есть второй.
Вернулся Дружков с бутылочкой сока. В лице его соперничали ухмылка и мольба. То и другое выглядело настолько глупо, что подружки залились смехом.
Готовые декорации разместили в университетском гараже. В зале за сценой поставить щиты не позволил пожарный: дескать, горючие материалы, запрещено инструкцией. А деревянные столы президиума не горючие? А бархатный занавес? А трибуна докладчика? Про гараж у пожарного не спрашивали: договорились с начальником, дочка которого училась на первом курсе. Щиты составили у стены, не собирая. Выходит, целиком декорацию не видел пока даже Матвей Осадчий, три месяца назад взявшийся за сценографию. Дядя Матвея работал в аэропорту Шереметьево, там в одном из ангаров Матвею позволили расписывать щиты. Расписать позволили, а хранить – нет: в ангар поставили «Боинг-737» для бизнес-полетов.
Сначала Матвей собирался играть в спектакле, но быстро остыл. К тому же совершенно не переносил вмешательства чужой воли, будь то инспектор, преподаватель или режиссер. Эскизы впечатляли, но видения при мысли об истинных масштабах потрясали воображение. На огромной сборной декорации таинственно мерцали полустертые росписи храма: Христос-Вседержитель из купола раздвигал руки, точно собирался обнять всех обитателей земли, евангелисты в парусах, волхвы продираются сквозь лес, точно бременские музыканты, звезда Вифлеема катится над ними… Фрески светились резкими пробела́ми, утерянные части изображений многозначительно молчали, ведь утраты – тоже образы. Во втором действии появлялись отдельные яркие фигуры, как бы написанные поверх фресок – благообразные и никакие. По ходу споров героев они раскачивались, точно маятники, показывая, что ничем не связаны с древними стенами, но к концу пьесы заполняли все пространство храма. В этот момент качались уже не отдельные фигуры – шатался весь храм.
Худой, всклокоченный, нервный, Матвей походил на юного пророка. Экстатически сверкая глазами, он рассказывал о декорациях настолько убежденно, что двое друзей его отца, владельцы огромной строительной компании, завезли в ангар все необходимое, да еще прислали столяра, который натягивал холсты на подрамники и вырезал из тонкой фанеры накладные фигуры. Когда декорации были готовы, для перевозки понадобился полуторатонный грузовик.
По гаражу гуляли узкие сквозняки, водители полдня стучали костяшками домино в натопленной каморке, отгороженной желтоватым оргстеклом. Матвей заходил в гараж проведать свою работу каждый день. Сначала шоферы ворчали, но скоро привыкли к этим визитам, а Николай Андреич предложил закрыть холсты с фигурами огромным куском брезента – «шоб не простыли».
День премьеры приближался, а служебная записка Тагерта о проведении двух генеральных репетиций и премьеры все еще не была подписана. Мысли о спектакле носились в воздухе, вмешиваясь в задачки по римскому праву и упражнения.
После пары Тагерта опять, как уже случалось, вызвали в отдел кадров – расписаться в приказе о вынесении выговора. Расписываться он не стал, и сотрудница, пожав плечами, сказала, что доложит начальству. Еще один выговор – и контракт с ним могут разорвать. Непременно разорвут и ножками потопчут, но себя топтать он не позволит. «Выговор с занесением в личное дело» – за нарушение трудовой дисциплины и невыполнение решений кафедры.
Тагерт подумал, что теперь, когда нет надежды, нет больше и страха. Не осталось ни единого шанса на благополучный исход. Пора уходить. Завершить семестр, сыграть премьеру – и поставить точку. Он вздохнул и толкнул дверь двести третьей аудитории, где начиналась следующая пара. Забавно, что его беды и тревоги никогда не доходят до первокурсников, не должны доходить. Вот они сидят – пригожие, умноглазые, одетые по моде, и их веселая готовность учиться и общаться почему-то защищает и успокаивает его – на полтора часа.
