Завершить день наслаждений Лис решил дорогим вином и чтением трактатов о лисах, а также написанием стихов в жанре цы. Он откинулся на подушках, ощущая, как тепло вина растекается по телу. Строки стихов сами собой складывались в замысловатые образы: луна, отраженная в озере, казалась слезой небесного дракона, а шелест бамбука напоминал тихий шепот духов леса. Он отложил свиток, прикрыл глаза, позволяя музыке слов наполнить его сознание. Небесный Лис лениво потянулся, и, достав кисть, написал стихотворение на мотив «Нюйгуаньцзы»
Листья олив фиолетовы.
Это ли — тени ночной причуды?
Это ли — шутки лунного света?
Это ль — не чудо?
— Чудо? Ну, что Вы! Листья олив лиловы,
и окантованы золотом и околдованы. Обрамлены
ореолом расколотым, отблеском осени осенены,
Лишь под ветром неистовым
проступит отлив аметистовый…
…а впрочем, это больного поэта новая прихоть,
ещё одно пустое творение.
В осеннем сумраке тихом
Листья олив сиреневы…
Стих стал идеальным завершением дня, посвященного исключительно себе. Мир подождет.
Нельзя надолго скрыть три вещи:
солнце, луну и истину.
Будда
Сложно скрыть и лису,
если она уже забралась в дом.
Лис Хусянь
Благоприятный день для похорон Цинмэй выпадал через неделю. Долгими вечерами в доме Сюань теперь царила тягостная тишина, нарушаемая лишь тихим шепотом молитв и всхлипами матери. Отец, погруженный в свои мысли, подолгу сидел у окна, глядя на мерцающие звезды, словно пытаясь найти там ответ на мучивший его вопрос: почему? Почему именно их дочь, их любимая Цинмэй, выбрала такой страшный путь?
Среди соседей поползли слухи. Злые языки шептались о проклятии, о несмываемом позоре, легшем на семью Сюань. Одни обвиняли Цинмэй в легкомыслии, другие — в том, что она была беременна, и жених отказался от брака с ней.
Но никто не знал истинной причины, толкнувшей её на этот роковой шаг.
Гао с сестрой тоже прибыли на похороны невесты Шаньцы, чтобы отдать последний долг усопшей. Что делать — так предписывал обычай. Шаньцы едва знал невесту и не любил её, но обычай был непреклонен. Отсутствие на похоронах могло быть истолковано как проявление неуважения к семье покойной, что было чревато серьезными последствиями. Не приедешь — обвинят в не должном поведении, а то ещё в чём похуже. Гао Шаньцы, с каменным выражением лица, стоял у гроба, ощущая давящую тяжесть ритуала. Воздух был пропитан запахом благовоний и горечью утраты. Родственники усопшей оплакивали короткую жизнь покойной, рассказывая фальшивые истории о её доброте и красоте, и громче всех рыдали обе тётки. Шаньцы слушал их, пытаясь проникнуться их горем, но в его сердце царила лишь пустота. Он чувствовал себя посторонним наблюдателем в этом театре скорби. Рядом стояла его сестра, её лицо скрывала плотная вуаль, но Шаньцы чувствовал, что сестра ищет глазами только одного человека.
Во дворе зашептались слуги: прибыл господин Сюань Си. Лис тоже не мог уклониться от траурного ритуала — он был старшим братом покойной. На лице его, прекрасном и скорбном, застыло подобающее выражение умеренной печали.
Гроб несчастной самоубийцы, девицы Цинмэй, после заупокойной службы, вынесли в вестибюль. Ритуалы соблюдались с той скрупулезностью, на какую только были способны осиротевшие родители. Несмотря на горечь утраты и шепот соседей, они старались придать церемонии видимость благопристойности, дабы умилостивить духов и избежать еще больших несчастий.
Вскоре приехал и Сюань Чан, бледный, с отекшим лицом и трясущимися руками. Лис, зная, что госпожа Циньин хочет заставить сына расправиться с ним, только вздохнул. Из этого человека убийца, как меч из навоза, подумал он.
Траурная церемония казалась бесконечной. Ритуальные песнопения, поклоны и жертвоприношения — все для того, чтобы успокоить душу ушедшей и обеспечить ей благополучное путешествие в мир иной. Лис неуклонно следовал всем предписаниям, и тут неожиданно у гроба появилась старуха Инь. Её сопровождали две служанки, сама она опиралась на посох, но шла шагом размеренным и куда более быстрым, чем её сын Сюань Циньяо, который плелся позади неё, постоянно спотыкаясь.
Инь остановилась у гроба.
— Проклятая лиса! Когда же ты остановишься? — хрипло проговорила старуха.
Лис поднял глаза от земли. Неужто она всё же видит его? Но нет, старуха смотрела вовсе не на него, бельма её слепых глаз уставились в пустоту за гробом.
При этом сам Лис вовсе не считал, что он так уж сильно напакостил в доме Сюань. Чуму на дом не наслал. Пожаром семейку не выжег. Блудной похотью никого не поразил. Всё, что он делал, это позволял реализовываться дурным планам дурных людей. А после просто уходил в пустоту, растворялся в ночных тенях, предоставляя людям самим разбираться с последствиями своих деяний. И только.
