Но нужно теперь найти здесь фотосалон. Он нашелся на восьмом этаже, и мне через десять минут выдали небольшую пачку фотографий. Опять спустился на шестой этаж, раздал фотографии и попросил начальницу, я уже знал к этому времени, что ее зовут Эмма, разрешение оставить одну ее фотографию у себя. Опять общий смех, но разрешение милостиво получено.
И что делать дальше? Для второго завтрака еще рано, в библиотеке делать нечего, купаться не хочется, да и не так жарко еще. Пошел на тринадцатый этаж, сел под шезлонгом и осмотрелся вокруг. В бассейне и на лежаках много людей, почему-то в основном женщины. Оказывается, не все сошли на берег. Женщин много, но смотреть не на кого. Либо еще совсем молоденькие, почти дети (с высоты моего возраста), либо почтенные дамы, со всеми вытекающими последствиями для их фигур. Я почти задремал, по крайней мере, закрыл глаза, и в памяти стали проплывать какие-то обрывки воспоминаний.
И это яркие, но неприятные воспоминания: мое расставание с коллекцией. Я часто вижу отдельные обрывки этих воспоминаний во сне. Продать ее целиком – невозможно. Вывезти в Израиль тоже невозможно: как вывезешь две-три сотни килограммов камней? Да и зачем они мне в Израиле, где я буду их хранить? А я знал, что жизнь в Израиле мне предстоит не сладкая, устроиться на работу будет невозможно, поэтому самому придется решать вопрос с квартирой. Квартиру в Москве, доставшуюся от родителей, я не собирался продавать.
И вот звонки знакомым коллекционерам и дилерам, большие скидки. Хорошо, что наиболее ценную часть – камни в изделиях девятнадцатого века, удалось продать через знакомого дилера дипломату, для которого совсем нетрудно вывезти все в свою страну. А среди них было несколько очень ценных изделий. Собственно, само изделие обычно не оценивается, если оно в серебре, оценивается только камень. Смешно, но в Советском Союзе, да и в первые годы после распада Союза, было все наоборот. Оценивался только металл, камень не принимали во внимание. Именно тогда, будучи совсем молодым, я приобрел свои наиболее ценные экспонаты: серебряное кольцо тридцатых годов девятнадцатого века с большим бирманским рубином; брошь середины того же века с турмалином в окружении очень чистых, чешских вероятно, гранатов; пару золотых сережек семидесятых годов с большими светловатыми, но очень чистыми уральскими изумрудами. Особенно жалко было отдавать пластину малахита великолепного рисунка, к которой был прикреплен эмалевый портрет Александра I в золотой оправе. Когда-то я отдал за нее обменного материала на две свои годовые зарплаты. Впрочем, зарплаты-то были маленькие.
Все остальные экспонаты коллекции – бесконечные кристаллы, друзы, полированные срезы почти всех видов камней, известных в СССР, собрание кабошонов моего производства (более пятисот образцов), относительно простые драгоценные и полудрагоценные камни в изделиях – тоже уходили, но небольшими партиями. А поделочный материал – многие килограммы, я просто отдал одному из знакомых. Он говорил потом, что подарил все в провинциальный музей. Кое-что так и осталось в квартире, в небольшом запертом сейфе.
Граненые драгоценные камни без изделий («голые» по нашей терминологии) я не коллекционировал: за это полагалась статья. А мне не хотелось рисковать. Если попадались более или менее интересные экземпляры этого типа, я старался скорее обменять их на что-то другое, разрешенное. И вот это все часто вспоминалось во сне. Перед глазами проходили много раз просматривавшиеся образцы. Я не жалею о потере коллекции, но и избавиться от этого наваждения очень трудно.
Еще полчаса прошли, можно идти второй раз завтракать. Не обязательно наедаться, впереди еще обед, но выпить кофе, съесть что-то в виде пудинга или запеканки можно. Заодно убить еще минут тридцать-сорок. А потом можно и подремать в каюте или попытаться все-таки записать все незначительные события этих двух суток. Меня больше устроил второй вариант, сел за столик в каюте, написал четыре страницы. Откуда слова берутся? Вроде и писать-то нечего.
Потом на балкон. Внизу полнокровная струя возвращающихся из города туристов. Значит, скоро обед. Нужно идти, пока залы не заполнены до отказа.
